– Вот и он. – Мама обняла меня за плечи.
– Я не видела тебя этой осенью, Ник, – сказала миссис Давтейл. – Как выпускной класс? Все хорошо?
Прекрасно. Просто волшебно. Я целенаправленно лгу девяноста процентам своих близких и набрал сто баллов за недомолвки.
– Отлично. Спасибо.
– Я говорила твоей маме, как я горжусь твоей итоговой оценкой в прошлом семестре.
Я дернул уголками рта, превращаясь в хеллоуинскую тыкву:
– Спасибо, миссис Давтейл.
Мама сжала мое плечо.
– Мы в восторге. Мы также надеемся, что он попадет в команду кадрового резерва по плаванию, – это увеличит его шансы на попадание в команду колледжа. – Мамин голос так и сочился гордостью – от этого я буквально задыхался.
– Надеюсь, прежде чем отправиться в свободное плавание, ты расскажешь мне, как теперь справляешься со сдачей экзаменов, раз ты вылечился от дислексии. – Миссис Давтейл взяла с полки коробку печенья и положила в свою тележку. – Не знала, что от нее можно излечиться.
О черт.
Я сощурился от флуоресцентных ламп. Позади нас кто-то захлопнул дверь морозилки с курицей и прочей птицей, в нашу сторону метнулся порыв холодного кондиционированного воздуха. По коже побежали мурашки.
Мама выпрямилась, приняв позу главного защитника:
– Нэнси, как педагог, ты знаешь, что дислексия не лечится. Там нечего лечить. Это то, с чем нужно научиться жить.
Из моего горла вырвался хрип, который, я был уверен, услышали все. Миссис Давтейл прикоснулась пальцами к шее:
– Конечно. Вот почему я была в таком замешательстве.
Мама плотнее запахнула кардиган на талии и нахмурилась:
– По поводу?
– Мам, она тяжелая. Может, мы уже пойдем? – Я приподнял корзину.
– Тебе не нужно ее держать, дорогой. Поставь на секунду.
– Мэверик говорит, что на двадцати шести процентах обуви живет клостридиум диффициле [17]. Ты действительно хочешь, чтобы я положил нашу еду на пол?
Миссис Давтейл и мама уставились на меня. Хотел бы я иметь суперспособность и раствориться прямо на грязной плитке. Я бы с радостью слизал с пола все бактерии, лишь бы избежать этого момента.
– Мои дети ждут в машине. – Миссис Давтейл обогнула нас с тележкой и помахала рукой. – Рада была видеть вас обоих.
– Что это было? – Мама переложила французский багет на сгиб локтя.
– Ничего.
– Не думаю, что это «ничего». – Лицо у мамы было обеспокоенным, и мой желудок сжало тисками. Я так гордился своей мамой и ни за что не хотел ее подвести. Я поклялся, что после того, что я сделал прошлой весной, я никогда не позволю себе вернуться к роли самого позорного сыночка на земле.
Сердце бешено колотилось, ладони были липкими, их покалывало.
– Милый? Ты хочешь мне что-то сказать?
Вместе мы пошли к выходу. В очереди к кассам самообслуживания стоял только один человек. Мы, не сговариваясь, двинулись туда.
– Нет, – выдавил я наконец. Это была не ложь. Я ничего не хотел ей говорить, ну, может, кроме того, что Десембер была со мной в бассейне и спасала мистера Фрэнсиса, но я даже это не мог заставить себя сказать.
– Она сказала, ты излечился от дислексии. – Мамино лицо исказилось от отвращения. Всю жизнь я считал ее самым красивым человеком на свете. Мне было неприятно видеть ее такой. Она вывалила продукты на стол рядом с кассой самообслуживания и принялась сканировать один за другим, а я укладывал их в пакет. Она протянула мне банку черной фасоли. – Как будто это что-то, что нужно лечить.
Я мысленно остановил подступающую тошноту:
– И что?
– Ну и… – И она поступила очень по-родительски, позволив тишине повиснуть между нами.
Ну что ж. Заваливайся, устраивайся поудобнее, тишина. Но я был лицемером, поэтому менее чем через пятнадцать секунд я открыл рот и частично признался:
– Я сдал экзамен по истории без вспомогательных гаджетов.
То, что я наконец проговорил эти слова вслух, должно было облегчить мое состояние. С мая прошлого года я почти произносил их тысячи раз и без конца думал о том, каково будет открыть эту часть себя и вручить ее родителям.
Ложь затвердела внутри меня, превратившись в огромный дубовый ствол обмана. Я полагал, что признание сдерет с меня кору, или листья, или еще что-нибудь, что отслоится, скомкается и забудется. Я думал, что почувствую себя лучше. Да, может, так и будет, когда я пройду через это. Но пока мне стало только хуже.
Мамина рука с треугольной глыбой пармезана зависла над сканером.
– Ты что? Но не ты ли на прошлогоднем собрании по индивидуальному обучению сказал, что в большинстве тестов миссис Давтейл нужно заполнить пропуски? Почему ты так сказал?
Да, я так сказал. Миссис Давтейл с полуулыбкой объяснила, что предпочитает такой формат, потому что он позволяет сократить или исключить для учеников возможность угадать правильный ответ.
Я боролся с подступающими слезами, внезапно перестав заботиться о том, что весь «Бакалейщик Вудленда» мог слышать наш спор.
– А почему бы и нет? Или ты считаешь, что твой сын слишком глуп, чтобы пройти тест без того, чтобы кто-то зачитывал ему вопросы?
– Ты же знаешь, что нет. Я никогда подобного не говорила. – Ее щеки стали одного цвета с губами. – Николас Ирвинг. Да как ты смеешь.
Я запихнул багет в пакет, разломив его пополам.
– Увидимся дома, – сказал я, ненавидя себя. – Я пошел.
Глава тридцать вторая
Десембер
Пока Ник ходил с мамой в продуктовый магазин,
(Он вздрогнул. Вздрогнул. Точно весь сжался.)
я стояла возле школы с открытым в телефоне приложением «Убер» – оно служило мне реквизитом.
– Десембер! Что ты здесь делаешь? – Мейзи накинула вторую лямку рюкзака на плечо, быстро шагая по широкой лестнице.
Я показала ей телефон.
– Вызываю машину, – соврала я.
– Ты должна была написать мне, – сказала она с укоризненным выражением лица. – Мы же соседи. Пойдем.
– Спасибо, – улыбнулась я. – Но я не знала, будет ли у тебя сегодня занятие по дебатам. – Я снова соврала. – К тому же мне не домой. Я еду в «Холмы глицинии».
– В дом престарелых? – На мой кивок она улыбнулась. – Запрыгивай.
* * *
– И зачем тебе в дом престарелых? – спросила Мейзи, включив дворники – на улице пошел дождь.
– Навещаю бабушку.
– Оу. В каком она отделении: просто для пожилых или для пациентов?
– Для тех, у кого Альцгеймер.
Мейзи скривила губы:
– Вот это да. Отстой.
– Действительно отстой.
– Вы были близки?
– Ближе некуда. – Я наклонилась вперед. – Можешь повернуть…
Мейзи отмахнулась от моей руки, потягивая кубинский эспрессо, который взяла в кафе, не выходя из машины: темная обжарка, без сливок, молока или сахара. Вот как можно выглядеть круто без каких-либо усилий.
– Я работала там волонтером все время, пока училась в средней школе. Я знаю дорогу. – Ее глаза скользнули ко мне. – Как тебе Вудленд-Хай?
Я постучала пальцами по подбородку, будто раздумывая.
– О, не знаю, что мне нравится больше. Украшать торты? Гладить щенков? Уроки по наращиванию бровей? – Я усмехнулась. – Шучу, конечно. Но мы с дядей часто переезжаем. Я ходила в школы в тринадцати разных городах. Вудленд-Хай лучше, чем большинство других.
– Уверена, то, что ты встречаешься с парнем, который спас любимого учителя всех и вся, делает ее немного лучше других школ. – Тон Мейзи оставил ощущение… недосказанности. Она запрокинула голову, допивая эспрессо.
– Есть такое.
– Ага. Я имею в виду, что знаю его почти всю свою жизнь. Мы всегда жили рядом. А теперь он вдруг стал самым интересным парнем в городе. – Мейзи включила поворотник. – Ник Ирвинг. Кто бы мог подумать? Лучший парень в «Солнечных Акрах». Странно: кто-то может прожить рядом с тобой много лет, а потом оказывается, что ты его даже не знаешь.
(Джейк Диркс Джейк Диркс Джейк Диркс Джейк Диркс)
– Ага, точно, – пробормотала я. Ее руки снова легли на руль. Мейзи всегда делала маникюр. Сегодня у нее на ногтях было блестящее омбре [18], переходящее от бледного к средне-голубому по всему ногтю. – Слушай, классные у тебя ногти, – сказала я, но тут же закрыла рот: в моем мозгу всплыло несколько, казалось бы, неважных жевательных шариков. Мейзи сдирает этикетки с дорогих джинсов, что не подошли по размеру, и пришивает их к своим; срезает колпачки с кондиционера, лосьона и косметики, чтобы выжать из них последние капли. Глядя на неоновые кончики ногтей, полоски и безупречный лак, я полагала, что она всегда делала маникюр в салоне. Но Мейзи с мамой