Широкая ухмылка осветила ее лицо.
– Правда? Большое спасибо. – Она поколебалась, но продолжила: – Я сама их красила.
– Серьезно? У тебя талант. Когда я сама крашу ногти, то выгляжу как жертва детсадовского урока рисования.
Мейзи засмеялась.
– Да. Либо это, либо страховка на машину, и, ну… – Она пожала плечами. – Даже не знаю, зачем я тебе это рассказываю.
– Все в порядке, – заверила я ее, подняв руку. – Я со своими никогда справиться не могла.
– Хочешь, я как-нибудь сделаю тебе маникюр?
В груди затрепетало, в животе потеплело.
– Конечно. Звучит здорово.
Когда мы подъехали к повороту для высадки пассажиров, у меня в груди все сжалось от предвкушения встречи с бабушкой.
– Спасибо, что спасла меня от бесконечной болтовни водителя и от запаха то ли дешевого, то ли дорогого одеколона. Я их не могу различить, кстати.
– Никто не может. Индустрия ароматов – странненькое место. – Мейзи передала мне мой латте. – О! Давай в эти выходные отправимся за покупками для школьного бала. Я позову Стеллу Роуз и Кэрри.
Если бы я анализировала свое поведение так же тщательно, как и поведение остальных, мне бы пришлось признать, что я выбрала этих девчонок не для того, чтобы завести друзей. Что, если оглядываться назад, было довольно фигово. Я заговорила с ними при первой встрече, чтобы на меня не косились, когда я появлюсь на вечеринке Стеллы Роуз: я знала, что моя ночь будет состоять из поцелуев на подъездной дорожке, лунного света и теплого, наполненного удовлетворением ощущения, что я впервые погрузилась во что-то новое.
Но теперь эти девушки становились мне настоящими подругами. Это чувство было крошечной искрой надежды. Приятный бонус.
Чувство, что впервые за все время я принадлежу к чему-то большему. Во многих смыслах.
– Отлично, идет, – сказала я, ухмыляясь.
* * *
Ирония судьбы заключалась в том, что я была ситом для всех прошлых и будущих воспоминаний целого мира, а женщина, которую я любила больше всех в этом мире, невольно утрачивала свои. Кусочек за кусочком. После того как ей поставили диагноз, Кэм жалела о потере краткосрочной памяти. Она стала путать меня с моей матерью и рыдала, что однажды забудет меня совсем.
Я не могла этого предотвратить. Я посоветовала ей принимать добавки и питаться только продуктами, содержащими омега-3, что могло бы отсрочить – или нет – проявление симптомов и сделать ухудшение памяти более постепенным. Мозг Кэм, по сути, выполнял команду ctrl+alt+delete, но мы заметили это только тогда, когда она начала ставить корзину с фруктами в бельевой шкаф или называть тетрадь Эвана бумажным держателем слов, а также совершать безумные покупки вроде тренажеров и товаров из телемагазинов.
(Я, маленькая девочка, живущая в одной половине дуплекса, делилась с Кэм рыбным тако, купленным в фургончике по соседству, и знала, знала, знала.)
Я опустилась на кресло рядом с бабушкой, ее лицо было сонным. Сегодня кто-то позаботился о том, чтобы расчесать ее волосы и закрутить их в свободный пучок так, чтобы он лежал поверх подушки, и у меня на глаза навернулись слезы от доброты этого жеста. Я старалась не жалеть себя, но в данный момент нарушила это навязанное самой себе правило быстрее, чем американский политик переходит на сторону другой партии. Я потерла челюсть, пытаясь избавиться от скопившегося напряжения, и наконец выдохнула, вспомнив, что хоть какая-то польза от сегодняшнего визита все же будет.
Я взяла Кэм за руку, и меня потрясло, какая она костлявая и невесомая. А ведь раньше бабушка была такой сильной. В «Холмах глицинии» каждый месяц или около того проводились занятия йогой, и однажды, когда мы жили неподалеку, я присоединилась к группе. Мое тело неуклюже корчилось на коврике в дальнем углу комнаты, как рождественский щелкунчик, которого мы всегда доставали к празднику, – он дергано танцевал, если потянуть за веревочку, торчавшую у него из спины.
А Кэм перетекала из позы в позу, словно грациозная, гибкая амазонка. Она так увлеклась, что не заметила, как одна из ее грудей выскочила из топа. Я пыталась привлечь ее внимание к этому конфузу в течение всего «приветствия солнцу». Увы, тщетно. Когда она наконец заметила, то охнула, а затем вскрикнула: «О черт!» После этого, стоило нам посмотреть друг на друга, мы начинали смеяться до икоты, привлекая всеобщее внимание. Нам пришлось покинуть класс.
Я впилась кончиками пальцев в подлокотники кресла, вспоминая, как я была здесь в последний раз. Вспоминая Эвана, который сидел на том самом месте, где я сидела сейчас, и подбадривал меня. Почему бы тебе не сказать что-нибудь?
(Жевательный шарик, который появится довольно скоро: кровать Кэм, пустая.)
Я покрутила шеей. Чуть сжала руку Кэм, пытаясь влить в нее немного тепла.
– Кэм, я встретила кое-кого, – начала я, прочищая горло и оглядывая комнату. Часы, семейная фотография в рамке на стене, телевизор, который включали с десяти до одиннадцати утра и с шести до семи вечера. – И он потрясающий. – То, что держало меня изнутри, разжало хватку, и слова стали даваться мне легче, нашли свое место. – Все началось так странно. Он спасатель. И я была в бассейне, когда произошло кое-что важное. Я помогла ему спасти человека. – Я понизила голос до шепота. – Я знаю, ты не знаешь, какая я. Не то что Эван. Но я сделала кое-что, что изменило все, и то, как он смотрит на меня… – Я замолчала и вытерла глаза, а потом слова полились из меня стремительно, как летний послеполуденный ливень. – Он смотрит на меня так, будто я первый человек, которого он увидел в жизни. Не буду утомлять тебя ужасными подробностями – вдруг внутри все-таки заперто сознание, просто врачи его еще не обнаружили, – но, черт возьми, как же он хорошо целуется. – Конечно, у меня была крошечная выборка, без контрольной группы, но все же.
Я прижалась губами к ее руке, но вдруг в дверь постучали – два быстрых удара.
– Я пришел снять показатели Кэм, – сказал интерн, входя в палату. – Эй, подожди. Я тебя знаю!
Сим, мой больничный герой, принялся рассматривать шрам на моей руке.
– Хорошая работа, отличный шов, – похвалила я.
– Ты… – Он пощелкал пальцами. – Ты – Новембер [19]. Нет. Десембер!
– Бинго. А это моя бабушка Кэм. – Я взглянула на открытый дверной проем. – Что ты тут делаешь? – спросила я из вежливости.
(Потому что, когда ты знаешь, как все будет происходить, иногда ты делаешь то, что тебе сказали сделать, даже если ты не уверен, кто – кто же? – тебе это сказал.)
– Мне платят за смены, – объяснил Сим. – Один день работаю тут, другой – там.
– Десембер! Извини, опоздал. – Дядя ворвался в комнату, на голове у него был беспорядок после душа. Тут он увидел Сима. – Подождите-ка. Мы встречались?
Я смотрела, как Сим оглядывает моего дядю, и чувство облегчения заполнило все мое тело. Потому что да, да, наконец-то Эван приехал в город, где должен был остаться. Он мог осесть. Я заглянула в не очень далекое будущее.
(Эван и Сим, скромная свадьба.)
Но когда я позволила себе увлечься воспоминаниями о будущем и преисполниться блаженством от того, что должно было произойти между этим интерном и этим озеленителем, когда я покачивалась на волнах радости от того, что рассказала бабушке о своем парне, в живот мне вдруг вонзилось чувство вины – его я могла распознать безошибочно.
Я нахмурилась.
Мне не за что было себя винить.
Это была…
(Продуктовый магазин. Шестой ряд. Пряничные человечки.)
Ладони вспотели, дыхание стало прерывистым. Это была не моя вина.
Я опустила голову, пытаясь скрыть панику.
За все мои семнадцать лет жизни, за все шесть тысяч четыреста тридцать дней, что я вращалась вокруг Солнца, за все годы предвидений, предзнаний и предчувствий такого не случалось. Единственным исключением из правил стало слепое пятно.
А это было не мое чувство вины.
Всю свою жизнь я жила за односторонним стеклом. Я знала все, что происходило вокруг меня, и могла представить, как буду чувствовать себя после какого-то события. Но теперь каким-то образом моя роль не просто изменилась – стекло перевернулось и разбилось вдребезги. Я чесалась и извивалась, чувствуя дискомфорт от невозможности контролировать свои нервные окончания, рука ныла от тяжести