– Уходишь?
Он сел на край моей кровати. Робко. Опустился как балетный танцор, а не как большой мужественный озеленитель, каким он и был. В голове зазвенели тревожные колокольчики.
– Эван?
Он провел ладонями по бедрам. Раз, два. Посмотрел на меня.
– Кэм, – сказал он наконец.
Я прислонилась спиной к изголовью кровати:
– Она?..
– Пока нет. – Он вдохнул через нос. – Мне позвонила медсестра. Знаешь, та, что делает ей прически? У Кэм был эпизод сегодня утром.
Я прижала колени к груди:
– Эпизод?
Он не смотрел мне в глаза.
– Да. Разве ты не знаешь?
Я ломала голову, но не могла вспомнить ничего об этом событии. Внутри все упало. Неужели я – или кто-то еще в этом мире – воспользовался свободой воли, да так, что смог изменить будущее?
– Что с ней?
– Медсестра сказала, что она открыла глаза. Попросила омлет с брокколи и чеддером – когда я был маленьким, мы ходили завтракать по воскресеньям в кафе, и она брала такой омлет. – Эван помолчал, ковыряя указательным пальцем мое стеганое одеяло. – Сказала, что она «планирует заняться рукоделием со своей внучкой, так что кухне лучше пошевеливаться». – Он издал тяжкий вздох. – Сказала, чтобы позвонили Маре и узнали, во сколько она придет, а еще попросила передать мне, чтобы я постриг живую изгородь, пока не кончился август и она не слишком вымахала.
Я вспомнила гигантскую живую изгородь дуплекса, которая заслоняла нас от улицы и дарила столь ценное уединение. Но если за ней не ухаживать, летом ее ветви загораживали обзор всем, кто пытался свернуть на оживленный перекресток.
Но все это было какой-то бессмыслицей. Абсолютной.
Кэм не могла сделать ничего из того, что описал Эван. Она не могла сказать, как меня зовут, не могла составить предложения из нескольких слов. Она не помнила, кто я. Кто ее дети.
Случись это раньше, я бы закопалась поглубже в свое предвидение и разобралась бы во всем. Но я не могла, поэтому выдала лучшее, что могла:
– И что это значит?
– Медсестра подумала, что это, возможно, что-то вроде терминальной ясности. Такое случается менее чем с десятью процентами пациентов с болезнью Альцгеймера. – Эван потер лицо руками. – Это когда они что-то вспоминают или приходят в себя перед смертью, Десембер.
Взгляд у него был вопросительным. Несколько месяцев назад мне довелось узнать, что я увижу Кэм еще только три раза. Я догадывалась, что конец близок, если только знание о моей маме не изменило чего-то – точно так же, как я была уверена, что исчезновение моего дара нарушило цепь событий, которые должны были привести к смерти Ника. Я опустила голову – я все поняла. В животе поселилась обреченность. Я знала, что это произойдет, но ведь к смерти невозможно подготовиться.
– Сколько времени у нее осталось?
– Мне не сказали. Думаю, немного. – Его голос был грубым. Низким от моего невысказанного согласия с его словами.
Я жестом указала на окно:
– Не самая лучшая погода для посещения бабушки?
Эван впервые улыбнулся:
– К счастью, твой дядя водит снегоуборочную машину.
* * *
В машине я засунула руки под бедра – я забыла перчатки. Видимо, когда теряешь способность к всевидению, становишься забывчивой.
Мы ехали со скоростью примерно двадцать пять километров в час по стеклянному снежному шарику размером с город. Центр Вудленда был почти неузнаваем. Порывы ветра разносили снег, засыпая улицы, тротуары, пожарные гидранты, магазины и прочие заведения чистым белым покрывалом толщиной в тридцать сантиметров.
Прошло всего несколько часов с тех пор, как Ник забрал меня от Стеллы Роуз. Совсем немного времени прошло с тех первых снежинок. Я поджала губы, вспоминая о восхитительном давлении губ Ника на мои собственные. Пытаясь умерить то, что светилось внутри меня, перед тем, что должно было произойти: я в последний раз увижу женщину, которая никогда меня не бросала, которая всегда верила в меня, – перед ее смертью.
Я засунула руки еще дальше под бедра и задрожала.
– Холодно? – спросил Эван, заезжая на парковку «Холмов глицинии».
Он включил отопление на максимум. Я догадалась, что спросил он не из беспокойства, а чтобы завязать разговор, потому что как, черт побери, вести себя, когда вдруг узнаешь, что твоя мать в здравом уме, хотя она так долго не приходила в себя?
– Я не знаю, что я такое, – сказала я наконец.
– Я тоже, – ответил Эван. На стоянке было пусто. Мы припарковались на первом попавшемся месте. Я положила ладонь на ручку двери, дядя возился с ключами. – Десембер?
Я уставилась на него в ожидании.
– Ты знаешь, что я обычно не прошу тебя о таком. – Эван смотрел прямо в лобовое стекло. Позвенел ключами. – Я и сейчас не хочу.
– Эван…
– Ты можешь рассказать, что будет дальше? – Он повернулся ко мне. От выражения его лица мое сердце разлетелось на кусочки. – С помощью твоего… того, что у тебя есть. Это моя мама, понимаешь? Знаю, нечестно с моей стороны просить…
– Эван, я не могу, – перебила я, качая головой.
Он опустил глаза:
– Прости. Я не должен был спрашивать.
– Нет, дело не в этом. Я должна была сказать тебе. – Я провела кончиком пальца по ручке. – Дело в том, что я больше не могу. Я потеряла свой дар. Чем бы он ни был.
На его лице отразилось недоверие.
– Серьезно?
– Да.
– Когда?
– Я поняла это еще вчера. – После того как Ник уничтожил мое слепое пятно, выяснив, где моя мама. Я воткнула ноготь в обгрызенную кутикулу. Вряд ли Эван сможет простить мою маму за то, что она ушла. Пусть даже на то была веская причина.
– Почему ты мне не сказала?
– Я не знала как. – Мы подождали немного, порыв ветра швырнул кучу снега в стекло. – Наверное, это означает, что нам придется переживать это как всем остальным.
Эван наклонился и толкнул меня в плечо:
– Пойдем, скромный цветочек.
– Не думаю, что тебе стоит так меня называть теперь. – Я вытерла слезы с щек. – Я потеряла свой дар. Теперь у меня нет такой способности, как у Mimosa pudica, – узнавать всякие вещи.
– Ты самый стойкий человек из всех, кого я знаю, – сказал Эван и мягко убрал волосы у меня со лба, его ладонь была теплой и успокаивающей. – Не может один человек семнадцать лет таскать на себе такой груз, чтобы это никак на него не повлияло. – Он выпрямился. – Теперь мы на равных. Можешь вообразить, как трудно спорить с тем, кто буквально все время прав? Мы можем теперь совершать ошибки вместе, как одна семья! Это будет весело!
– Не думаю, что когда-нибудь привыкну ошибаться. – Смех вырвался из моего горла. – Но когда-нибудь я привыкну быть обычной.
* * *
Мы пришли перед часами посещения – и в день адской метели. Это означало, что в доме престарелых, должно быть, посчитали случай с Кэм достаточно серьезным, чтобы нарушить правила.
– Я рада, что вы смогли приехать, – сказала медсестра, выливая на мои озябшие руки дезинфицирующее средство. Я потерла ладони.
– Можете рассказать подробнее о том, что произошло? Это терминальная ясность?
– Это продолжалось недолго. И случилось внезапно. – Медсестра нажала на кнопку лифта со стрелкой вверх, а затем пропустила нас внутрь. Я на автомате подняла ногу и ткнула носком в кнопку с номером «четыре», вспомнив наставление Кэм: «Никогда не прикасайся к кнопкам в общественном лифте. Это рассадник микробов».
Медсестра кивнула, явно впечатленная:
– Да ты прям йог. Такая гибкая!
Я сглотнула слезы. Несмотря на то что Кэм, по сути, не было уже много лет, я буду скучать по ней. Однажды мы уже оплакивали потерю настоящей Кэм. Теперь, похоже, будем оплакивать и то, что от нее осталось. Двойные похороны.
Лифт полз на четвертый этаж. В тягостной тишине я обратилась к медсестре:
– Она понимала, где она?
– Не думаю. Я зашла заплести ей волосы перед концом смены, и… – Она пожала плечами. – Я не специалист. Но было похоже на то, как будто она проснулась и точно знала, что собирается делать.
– Но как ее тело может быть способно на такое? Я имею в виду, болезнь Альцгеймера так сильно повлияла на нее – ее мозг, ее тело, на все ее существо. На все. Как она смогла внезапно очнуться?
Медсестра сцепила руки перед собой.
– Дорогая. Хотела бы