Лифт открылся. Дядя протянул руку, следя за тем, чтобы дверь лифта меня не прижала. Когда я проскользнула мимо него, Эван сжал мое плечо, и его уверенность пронеслась по мне до самых пальцев ног. Мы пошли за медсестрой по коридору к последней двери справа.
В этом не было никакого смысла. Ни капельки. Огонь не может внезапно разгореться в пустом спичечном коробке. Как она могла неожиданно стать собой – стать Кэм – с тем разумом, какой у нее был раньше?
– Эван?
Он посмотрел на меня, и я прошептала:
– Мне страшно.
– Мне тоже, цветочек, – пробормотал он.
Каким-то образом, сама себе не признаваясь, я пошла по пути веры в ее волшебное исцеление. Убедила себя в том, что войду в комнату Кэм и увижу, что она сидит в постели, возможно, с каким-нибудь вязаным покрывалом на ногах, рассказывает о том, как ходила на йогу, или вспоминает о том, как мои дядя и мама были детьми, или что-то в этом роде. Выздоравливает.
Но Кэм так и опиралась на полдюжины подушек, а выражение ее лица не изменилось. Ее глаза не следили за моим дядей, пока он обходил ее кровать. Эван прочистил горло, но голос его все равно сорвался:
– Мама?
Я закрыла глаза. Мама. Ты же все пропустишь.
– Не знаю, понимает ли она вас, – мягко сказала медсестра. – Но я оставлю вас с ней. Побудьте сколько захотите.
Эван сел на край кровати Кэм, как на мою меньше часа назад. Я свернулась калачиком в мягком кресле, слушая, как он рассказывает о Симе, о снегоуборочной машине, о буре, бушевавшей за окном, и снежных хлопьях.
– Я рад, что мы успели побыть с ней, – проговорил Эван.
Я откашлялась:
– Я тоже.
– Все это кажется таким… окончательным. Как будто конец близок. – Его глаза наполнились слезами.
– Я знаю, – ответила я, пытаясь определить, что именно чувствую.
Беспомощность.
Я чувствовала себя бессильной.
Может быть, момент терминальной ясности и привел нас сюда, но, если ничего не изменится, тогда это – наши последние минуты с Кэм. Образ Эвана, склонившего голову в молитве у гроба, преследовал меня.
Но теперь я была всего лишь девушкой, убирающей волосы со лба своей бабушки, чтобы поцеловать ее в последний раз. Девушкой, которая хотела изменить мир. И возможно, уже изменила. Но достаточно ли этого? Эта девушка несла на себе всю тяжесть того, что было, что будет и что происходит сейчас. Но когда дошло до чего-то действительно важного, она стала всего лишь человеком. Мной. И теперь, глядя на Кэм, я думала только о том, что все, кем я была когда-то, было ложью, иллюзией. Не исключено, что у меня вообще никогда не было никакого дара – и сил не было.
Глава пятьдесят первая
Ник
Мэверик. ЧУВАК, СПАСИ МЕНЯ
Я. От чего?
Мэверик. МОЯ МАМА ОБЪЯВИЛА, ЧТО СЕГОДНЯ СНЕЖНЫЙ ДЕНЬ БЕЗ ТЕЛЕФОНА.
Я. Уууууууууууууууух
Мэверик. ЭТО УЖАСНО. КАК ЛЮДИ ЖИЛИ ДО ИНТЕРНЕТА ИЛИ ТЕЛЕФОНОВ? Я ХОТЕЛ НАГУГЛИТЬ СЕГОДНЯ 50 МИЛЛИОНОВ ТОНН ВСЯКОЙ ХРЕНИ.
Я. но как же ты со мной разговариваешь?
Мэверик. Я СПЕР ТЕЛЕФОН И СКАЗАЛ МАМЕ, ЧТО ХОЧУ ПРИНЯТЬ ВАННУ, ПОКА ОНА СТАВИТ В ДУХОВКУ ВТОРУЮ ПАРТИЮ БАНАНОВОГО ХЛЕБА В ПЕРЕРЫВЕ МЕЖДУ ВЫШИВАНИЕМ КРЕСТИКОМ
Мэверик. РАЗВЕ ВЗРОСЛЫЙ МУЖЧИНА СТАНЕТ ПРИНИМАТЬ ВАННУ? КАК ОНА ВООБЩЕ НА ЭТО КУПИЛАСЬ?
Я. ты же знаешь, что телефон не должен находиться в ванне, верно? Это *вообще-то* опасно.
Мэверик. С ЧЕГО ТЫ ЭТО ВЗЯЛ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?
Мэверик. ЧЕРТ. GOOGLE С ТОБОЙ СОГЛАСЕН, СПАСАТЕЛЬ. ЭЙ, ТЕПЕРЬ ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СПАС КОГО-ТО!
Мэверик. Я ВСЕ РАВНО НЕ В ВАННЕ, А РЯДОМ С НЕЙ. И ТЕПЕРЬ ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ВИНОВАТЫМ ЗА ТО, ЧТО ТРАЧУ ВОДУ, ТАК ЧТО Я, ПОЖАЛУЙ, ЗАЛЕЗУ В ЭТУ ЧЕРТОВУ ВАННУ.
Мэверик. ЭТА ЖЕНЩИНА ВЫШИВАЕТ ТОЛЬКО ТРЕТЬЮ БУКВУ. ЭТО БУДЕТ САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ.
Я. Из скольких?
Мэверик. Я НЕ ЗНАЮ. ПОСЧИТАЙ КОЛИЧЕСТВО БУКВ ВО ФРАЗЕ «СПАСИБО, ГОСПОДИ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ ДРУЗЬЯ, КОТОРЫЕ СТАЛИ МОЕЙ СЕМЬЕЙ, И СЕМЬЯ, ВСЕ ЧЛЕНЫ КОТОРОЙ – МОИ ДРУЗЬЯ». ВЕРИШЬ, ВОТ ТАКОЕ ДЕРЬМО ЭТА ЖЕНЩИНА НАХОДИТ НА ФЕЙСБУКЕ [30]?
Я. Тебе не нужно ничего мне вышивать, Мэв. Я и так знаю, что ты меня любишь
Мэверик. ХА. ХА.
Час спустя:
Мэверик. НУ, БЛИН. УГАДАЙ, КТО ТЕПЕРЬ ОБОЖАЕТ ПРИНИМАТЬ ВАННУ?
* * *
Мои родители сидели на диване, до чертиков похожие на бабушку и дедушку Чарли Бакета [31]. В руках у них были чашки с черным кофе.
– Предлагаю устроить Большую готовку, – сказал папа.
Мама насмешливо проговорила:
– Не люблю Большую готовку.
– Но подумай, сколько времени мы сэкономим для чего-то другого на следующей неделе.
Мамины глаза заблестели. Родители постоянно обсуждали то, как сэкономить время, особенно после рабочего дня.
– Это я за, – пробормотала она. – Но что, если электричество отключат из-за снежной бури?
– Тогда мы будем хранить все, что наготовили, на улице под снегом, пока электричество не включат.
– По прогнозам, завтра погода изменится. Будет не по сезону тепло, очень в кривом метеорологическом стиле Новой Англии. – Мама отпила из кружки. – И тогда все испортится.
На полу, растянувшись на животе, лежала Софи, рисуя по видео на ютубе без звука. Она нанесла большой мазок синей краски на холст.
– Даже не смейте шутить, что электричество отключат, – сказала она. – Я тогда умру от скуки.
– Не можешь прожить без гаджетов? – поддразнил отец. – Ох уж это ваше поколение.
– Ты тоже не можешь, – заметил я.
– Даже восьмилетние дети могут прожить самостоятельно, – сказала Софи, обмакивая кисточку в стеклянную банку с водой.
Мы все подождали немного. Папа кашлянул:
– Не хочешь объяснить, малыш?
– Если тебе восемь лет и тебя бросили, то ты сможешь придумать, как выжить. Ты воруешь еду, находишь место для ночлега. Как в «Аладдине». Предполагается, что в этом возрасте ты уже способен это сделать. Если оставить группу шестилеток, то… – Она поправила наушники. – Вам не захочется узнать, что произойдет.
Мама с папой переглянулись.
– И где ты только это берешь, Софи? – спросила мама.
– Национальное общественное радио.
Пока мама делала вид, что прячется под одеялом, раздался стук в дверь.
Папа нахмурился.
– Кто выходит на улицу в такой кошмар? – Он показал на окно, где бушевал упомянутый «кошмар», заваливая подоконник снегом.
Я открыл дверь и увидел Десембер в светло-голубом пальто. Она топала ногами, щеки порозовели от холода, а снег налип на ресницы.
– Стало скучно одной дома.
Я отошел в сторону, пропуская ее внутрь:
– Сказала бы мне, что придешь. Я бы встретил тебя на полпути.
Она улыбнулась мне, зацепив зубами нижнюю губу. Я на мгновение задумался о ней, обо мне, о машине и о том мире, который был до этого снега. Она сняла пальто, вязаную шапочку и тряхнула волосами. Они рассыпались по спине каштановым водопадом.
– Привет.
– И тебе привет. – Я забрал у Десембер вещи, мельком коснувшись ее замерзших пальцев, а моя семья буквально налетела на нее: умоляя ее порисовать вместе (Софи), спрашивая, как дела у Кэм (мама), изображая неподдельный интерес и спрашивая, как выглядит график сверхурочной работы Эвана (папа).
На моем телефоне загорелось уведомление. Я открыл экран блокировки и обнаружил красный пузырек у приложения электронной почты. Я ткнул на него.
Входящие (1)
Обновление по отбору в команду кадрового резерва по плаванию
– Святое дерьмище, – выдал я, нажимая на клавиши, чтобы открыть экранную читалку.
– Следи за языком, – оборвала мама. Предсказуемо.
– Нет, мам. Это письмо от команды резерва.
Мама замерла:
– О. О! Открой его!
– У тебя все получится, – сказала Десембер.
Я показал ей свою дрожащую руку:
– Не ожидал, что буду так нервничать.
– Посмотри на меня, – попросила Десембер. Я посмотрел ей в глаза, и волна спокойствия пронеслась по телу. Она наклонилась ближе. – У тебя все получится. Будь храбрым, Ник. Будь храбрым.
– Храбрым, – повторил я. – Точно. – Я открыл письмо и зажал большим пальцем кнопку «Прочесть».
Дорогой Николас