Иногда я этому рада.
После этого я перестаю читать папины письма и все их оставляю нераспечатанными на маминой тумбочке.
ДЕНЬ 40-Й
Вечерами с Фредом тяжелее всего. Он не желает идти в постель. Он не желает убирать свои игрушки. Не желает, чтобы я говорила ему, что делать.
Сегодня я гоняюсь за ним по стойлу с посудным полотенцем, а он швыряется в меня вещами и вопит так, словно я убить его хочу, а не лицо ему утереть.
Может, мне и следовало бы его убить, думаю я, уворачиваясь от книги, которую он бросает мне в голову. Следующая попадает мне по ногам, и я с криком пошатываюсь, споткнувшись о деревянный паровозик, который Фред никогда не убирает. Если я его убью, больше не надо будет вытирать ему лицо.
Я совершаю бросок, валю дергающегося и вопящего брата на линолеум.
– Ха!
Из-за стены кто-то кричит нам, чтобы вели себя потише.
– Холодное! – Фред брыкается. Одна нога ударяет меня в живот.
Я рычу, оттирая его щеки сырым полотенцем.
– Было бы теплое, если бы ты мне дался раньше!
Когда я наконец отпускаю его, он бредет к своей койке.
– Я тебя ненавижу!
– Я тебя тоже ненавижу! – ору я.
Это не так. Разумеется, это не так.
Но я это говорю.
От изумления на глазах Фреда выступают слезы. Он бросается на койку, сворачивается калачиком лицом к карте на стене.
– Я хочу к папе!
– Я тоже, – огрызаюсь я.
Фред ничего не отвечает из-под одеяла.
* * *
Тем же вечером, когда остальные расходятся, я прошу Сига остаться. Мы стоим в эвкалиптовой роще, а над нами сквозь серповидные листья светит лунный диск.
– Проводить тебя домой? – спрашивает Сиг.
– Это не дом, – отвечаю я.
– Точно, – он проводит пальцами по изнанке моего запястья. – Проводить тебя обратно?
Он снова пытается увести меня, но я не хочу обратно – не туда, не сегодня, не сейчас – и быстро, уверенно притягиваю Сига к себе.
Я целую его под эвкалиптами. Я уже много недель хотела его поцеловать – торопливо, под покровом теней.
Его язык скользит по моей нижней губе, касается края зубов, и у меня вырывается стон. Я хочу дышать его дыханием. Я хочу поглотить его. Я хочу стать другой.
Он наклоняется ко мне, проводит руками по моей спине, по волосам, притягивает ближе. На мгновение я задаюсь вопросом, чувствует ли он, как колотится мое сердце.
Он тихо смеется, его губы скользят по моим губам.
– Оиси, – шепчет он. «Вкусно» по-японски. Как говорят американцы – ям-ям.
Я смеюсь, шлепаю его и отстраняюсь.
В лунном свете я вижу его кривоватую ухмылку, капли пота, блестящие на лбу, у самых волос.
– Ты умеешь удивлять, – я еще никогда не слышала, чтобы он говорил так хрипло, его голос темен от желания.
Я усмехаюсь и снова бросаюсь в его объятия.
Мы целуемся много часов, медленно, не спеша, изо всех сил, пока его вкус не наполняет мой рот без остатка, пока не проникает в самые потаенные нежные уголки. Мы целуемся всю ночь, пока небо не начинает сереть, а лагерь не оживает.
– Черт, – говорит Сиг. – Мы пропустим перекличку.
Взявшись за руки, мы мчимся обратно к баракам. У моей двери Сиг медлит, переводит дыхание и целует меня снова.
– До скорого, – шепчет он.
И вот он исчезает, а между крыш показывается солнце. В этот раз я загулялась до рассвета. В этот раз я была наедине с мальчиком. В этот раз, впервые с того дня, когда мы приехали в лагерь, я вдыхаю новый день и чувствую себя иной.
Полной надежды.
Новой.
ДЕНЬ 41-Й
Едва зайдя в наше стойло, я понимаю: что-то не так.
Чемодан Фреда пропал, и Кума тоже. Со стены над его койкой исчезла карта США. У меня кружится голова.
Фред сбежал.
Он отправился искать отца в Монтану.
Или по крайней мере, хочет попытаться.
Кто-то стучит в дверь.
Перекличка.
Я замираю. Что мне сказать? Что мне делать?
Я представляю, как солдаты перетряхивают лагерь в поисках маленького мальчика.
Я представляю их ружья.
– Все здесь! – голос у меня напряженный и хриплый.
Повисает тишина, и пару мгновений я пребываю в уверенности: они поняли, что я вру. Сейчас они вынесут дверь и ворвутся, потрясая винтовками.
Но тут снова раздается стук, не в нашу дверь, а в дверь соседа.
– Все здесь! – кричит он.
Я опускаюсь на колени.
Фред должен быть все еще в лагере, верно? Если бы его застали за попыткой пролезть под колючую проволоку, мы услышали бы сирену.
Или выстрел.
Если только он не выбрался незамеченным. Я представляю, как он идет один по шоссе с чемоданом и игрушечным мишкой. Я представляю полицию, армию, Национальную гвардию, облаву.
Нет. Он еще здесь. И я должна его найти.
Я бегу к бараку Сига, он посылает Пескарика за Кейко и остальными, и вскоре собираются все: Томми, Фрэнки, Стэн и Мэри Кацумото, Хироми и ее младшая сестра Юки – она почти такая же проворная, как Шустрик, который подпрыгивает в пыли то на одной ноге, то на другой.
– Не волнуйся, мы его отыщем, – говорит Кейко. – Если бы он попытался сбежать, мы бы узнали.
– Шустрик, Юки, – голос у Сига спокойный, как никогда. – Можете проверить ограду?
Шустрик кивает, отдает нам честь и уносится к периметру, Юки мчится за ним.
– Давайте посмотрим его обычные места. Окимура, Аояги… – к моему удивлению, Сиг перечисляет старых друзей Фреда из Японского квартала и посылает Пескарика и Томми к их баракам.
Я рассказываю остальным про новых друзей Фреда, про его любимые столовые, говорю, что он может быть в одной из рекреаций, на бейсбольном поле, у пруда, на трибунах. Один за другим ребята убегают.
И тут меня осеняет.
Фредова одержимость поездами.
Я поворачиваюсь к Хироми.
– Побудь здесь на случай, если он вернется.
И убегаю.
Я бегу мимо эвкалиптов, мимо внутреннего поля, мимо людей, толпящихся у уборных в домодельных сандалиях дзори, мимо очередей на завтрак, пока не добираюсь до ворот рядом с рельсами.
Но Фреда там нет.
Даже пыль не примята там, где он мог бы проползти под проволокой.
Я не плакала с тех пор, как мы сюда приехали, но теперь плачу. Я всхлипываю, прислонившись к задней стене ближайшего рубероидного барака. Какая же я была дура – ушла на всю ночь, притворялась, что все хорошо, что мне не нужно присматривать за братом, что мои родители на месте и с ними все в порядке, что здесь не переделанный в тюрьму ипподром, потому что наше правительство нас боится.
Ненавидит нас.
За колючей проволокой шумит город Сан-Бруно. Мимо