Я улыбаюсь и обнимаю их обеих, сжимаю так крепко, что наши щеки притискиваются друг к другу.
– Точно.
* * *
Танцы проходят в обеденном зале № 32, и еще с улицы я слышу музыку, песня «Миллз Бразерс» просачивается сквозь стены. У крыльца я отряхиваю юбку и бросаю взгляд на дверь – деревянную, простую, даже невзрачную, забрызганную грязью слякотных декабрьских дней, но я хочу запомнить каждый гвоздь, каждую щепку, каждый миг предвкушения.
Там Джо.
Там мой танец.
Там вся моя жизнь.
– Мы заходим или ты тут весь вечер будешь стоять, как балда? – спрашивает Кейко, поднимая на меня бровь.
– Конечно заходим! – улыбаюсь я ей. В последний раз проверяю свой наряд и парик, и красная камелия хрустит в волосах.
Я готова, думаю я. Беру Кейко под руку, и мы поднимаемся на крыльцо.
Благодаря конкурсу украшений зал превратился в настоящую рождественскую страну чудес. Стены убраны ароматным можжевельником и еловыми ветвями с горы Топаз, а балки – лентами, и цветами, и пуансеттиями из старых номеров «Топаз Таймс». На столе в углу возвышается елка в гирляндах. С потолка свисают картонные снежинки, красиво крутятся вокруг маленькой ветки омелы, подвешенной в центре зала.
– Похоже на детские поделки, – говорит Кейко, скрещивая руки на груди и прислоняясь к дверной раме.
Я смаргиваю слезы и выдыхаю:
– Мне кажется, великолепно.
И это действительно великолепно.
Под жаркими светильниками обеденного зала вечер проходит бурно, как метель. Я танцую с Томми, Сигом, Стэном, Масом. Шустрик вытаскивает меня на свинг, раскручивает на танцполе, наши каблуки стучат, потные лица сияют. Он восхитительный танцор, вкладывает всю свою кипучую энергию в каждый поворот, каждый прыжок, каждый наклон.
Совсем скоро – и недостаточно скоро – наступает черед четырнадцатой песни. Я смотрю в бальную книжечку, хотя и так знаю, кто будет моим партнером.
14. Джо Танака
Парочки стремительно распадаются и вновь соединяются, словно фигуры в калейдоскопе, а когда начинается музыка, закручиваются спиралями разноцветных юбок.
Это «Огни гавани» Фрэнсис Лангфорд – любимая песня Джо, та самая песня, которую он пел мне, когда мы ехали на поезде из Танфорана три месяца назад. Лучше и быть не может.
Я оглядываю полную людей столовую, стремясь хоть краем глаза поймать зачесанные назад волосы Джо, его сверкающие широко посаженные глаза, но его нигде нет.
– Ты не видела Джо? – спрашиваю я Ям-Ям, которая танцует со Стэном Кацумото.
– Нет. Помочь тебе его поискать?
Я качаю головой, сцепляю руки на платье. Время убегает!
– Он наружу улизнул. – Стэн кивает на дверь. – Парень был красный, как обгоревший на солнце кето.
– Здесь и впрямь жарко, – говорит Ям-Ям.
Прикусив губу, я спешу прочь из зала, а Фрэнсис Лангфорд меж тем начинает петь. Я без пальто, воздух холодит кожу, и, обхватив себя руками, я принимаюсь обыскивать пустынную улицу.
– Джо? – зову я, спускаясь с крыльца.
Нет ответа.
Ежась, я сворачиваю за угол.
И вот он, на темной стороне здания. Улыбаясь, я делаю шаг к нему.
Но радость замерзает в груди, стоит мне приблизиться.
Он не один. В его объятиях девушка, почти его роста, ее золотистые волосы в тени обеденного зала похожи на лучи летнего солнца.
Это Гейл Джонсон, и они целуются, касаются друг к друга губами, прижавшись к стене, словно они одни во вселенной.
Нет, нет, нет, так не может быть.
Это был мой танец.
Это был мой поцелуй.
Мои глаза наполняются слезами. Горло сводит.
И я убегаю. Я мчусь в темноте, плача, пока каблук не увязает в мокром снегу и я не падаю на четвереньки. Грязная влага забрызгивает мои руки, ноги, мое белое платье в цветочек.
Красная камелия падает из-за уха лепестками в грязь.
– Ух ты, ух ты, Накано, – говорит кто-то, поднимая меня. Мгновение спустя я узнаю нашивку с двойным А на ру- каве – Фрэнки. – С тобой все хорошо?
Вся в грязи, лицо заплаканное – знаю, вид у меня хуже не бывает, но сейчас мне плевать. Я бросаюсь Фрэнки на шею, едва он ставит меня на ноги.
– Нет, не хорошо.
Он хлопает меня по плечу.
– Этот Танака разбил тебе сердце?
Со всхлипом я утыкаюсь в плечо Фрэнки.
Он вздыхает, и сквозь марево своего страдания я чувствую, как его руки обнимают меня.
– Хочешь, я его за тебя поколочу? – спрашивает Фрэнки.
Я издаю звук, который должен был быть смехом, но получается что-то похожее на икоту.
– Ох, Фрэнки. – Я отклоняюсь назад и легонько шлепаю его по груди. – Из этого ничего хорошего не выйдет.
Он усмехается.
– Но спасибо за предложение.
Мы стоим в снегу и грязи, по улице проносятся последние ноты «Огней гавани». К глазам у меня снова подступают слезы.
– Да ладно, Накано, не плачь. – Фрэнки деликатно берет меня за руку и покачивается вместе со мной, когда начинается следующая песня. – Что случилось?
– Он целовал Гейл Джонсон. – Я снова икаю. – Во время нашей песни!
– Ту кето? – Ему хватает нахальства засмеяться – громко, во всю глотку, это было бы грубо, если бы в его смехе не бы- ло столько теплоты. – Черт, Накано, да ты в два раза лучше ее. Дурень не знает, что упустил.
Я фыркаю. В объятиях Фрэнки холод начинает уходить из моего тела.
– Ты правда так думаешь?
– Ага.
– Но она… – я обрываю себя, чтобы не сказать «такая красивая». Я, в конце концов, тоже красивая. Вместо этого я строго гляжу на Фрэнки. – Почему ты со мной такой добрый?
– Ты добрая деваха. Ты заслуживаешь добра. – Он бросает взгляд на заледенелую дорогу и покрытые грязью бараки, и глаза его на мгновение становятся суровыми. – Уж получше этого точно.
Я смаргиваю последние слезы и кладу голову ему на плечо.
– Ты тоже, Фрэнки, – шепчу я.
Мы танцуем на улице под фонарями. Мы танцуем, пока Джо Танака целует впотьмах Гейл Джонсон. Мы танцуем, а песня меняется на Каунта Бейси и пол столовой начинает гудеть от топота.
Наконец Фрэнки целует меня в лоб и отходит на шаг.
Он улыбается.
– У тебя парик перекосился.
– О нет! – Я заливаюсь краской, но Фрэнки трясет головой.
– Брось, Накано. Ты так стараешься во всем видеть хорошее, но ты совсем дурочка, если не видишь, как ты хороша сегодня.
Тут он протягивает мне руку, но я не сразу ее беру.
Наверное, так и есть. Я хочу видеть что-то хорошее в любой ситуации, какой бы унылой она ни была. Я нашла что-то хорошее в той жуткой поездке на поезде из Калифорнии. Я нахожу что-то хорошее в Топазе, несмотря на пыль, забитую канализацию и холод. Я даже во Фрэнки нахожу что-то