Но если Фрэнки Фудзита в чем-то прав, я ему в этом не признаюсь.
– Я не дурочка, – чопорно заявляю я, наконец принимая его руку.
– Я знаю.
Ухмыляясь, он ведет меня обратно в обеденный зал, где стало еще жарче, шумнее и веселее. В толпе Шустрик и Стэн учат Томми какой-то сложной фигуре, а Кейко и Ям-Ям танцуют свинг друг с дружкой, юбки взметаются, как лепестки цветов. Увидев нас с Фрэнки, Сиг радостно нам машет.
– Вот вы где!
Я чувствую, что Фрэнки начинает выскальзывать из моей хватки, и стискиваю его крепче.
Он поднимает бровь:
– Меня нет в твоей бальной книжечке, Накано.
Я гордо поднимаю голову в перекошенном парике.
– Забудь ты про эту книжечку, – говорю я и со смехом утягиваю Фрэнки в толпу.
V
Дикий мальчик
Фрэнки, 19 лет
Январь – февраль 1943
Когда мы со Стэном Кацумото болтаемся у 1-9-E, так называемой городской администрации, к лагерю, рыча, подъезжает армейский джип, и, не буду врать, от вида шин, взметающих облака пыли в холодный январский утренний воздух, мне хочется что-то разбить.
Военные приехали набирать добровольцев в рузвельтову новую боевую группу. Смотрите, свободы у нас нет, собственности у нас нет, но уж поверьте, Великое Американское Право умереть за страну, которой ты не нужен, у нас есть.
Ворота открываются. Джип въезжает в лагерь.
На поросшей кустарником пустоши образуется пыльное облако, похожее на буланого коня. На секунду я вижу прижатые уши, оскаленные зубы и острые копыта, брыкающие воздух. Потом все рассыпается. Уж не знаю почему, но чувство от этого такое, будто в живот заехали.
Из джипа вылезают четверо кето и нихондзин. Понимаете, мы поэтому тут и торчим. В прошлый четверг в газете прописали военных, которые приедут, – лейтенант Какой-то, пара сержантов и техник с японской фамилией, – и мы хотели посмотреть, какой же осел явится в лагерь, набитый его же соплеменниками, и будет их вербовать.
Вид у паренька, по правде сказать, ошарашенный, как будто он впервые видит центр релокации.
Стэн усмехается:
– По походке не скажешь, что у него стальные яйца. Но сдается мне, внешность может быть обманчива.
Я смеюсь. Стэн всегда был раза в два умнее любого из нас, и за словом в карман он не полезет. Ему бы сейчас быть в колледже или еще где-то в таком роде – его бы проспонсировали квакеры, которые помогают ребятам устраиваться во всяких местах по всему Среднему Западу, – но он почему-то остался в лагере с нами.
Военные идут через улицу к офису директора лагеря, гуськом, как славные солдатики. Нихондзин, конечно, последний, и, когда он поворачивается у двери, мы встречаемся взглядами.
Ошарашенное выражение на его лице сменяется чем-то иным. Чем-то вроде жалости.
Пусть в жопу себе засунет свою жалость.
Я слишком далеко, чтобы плюнуть ему под ноги, но я плюю на дорогу так далеко, как только могу, и прямо посредине поднимается облачко пыли, словно от взрыва крошечной бомбы.
Лицо парня кривится в гримасе, и он закрывает дверь, оставляя нас со Стэном на улице одних.
* * *
Знаете, мой папка воевал за эту страну тридцать лет назад. Он был на передовой во Франции с 82-й дивизией. Лошадей он любит страшно. Когда мне было семь, сводил меня на скачки. Помню возбуждение, колокол на старт, как лошади неслись по дорожкам, ничего красивей я не видел.
А потом все пошло не так. Одна лошадь как-то поранилась. Она лежала на земле, кричала, и тут эти парни повыскакивали отовсюду. Я был уверен, что они ей помогут, положат на носилки или еще что-то.
Папка посерел. Он все тянул меня к выходу, приговаривая: «Не надо тебе на это смотреть, Фрэнк».
Помню выстрел, помню, как лошадь перестала кричать, но дальше почти ничего не помню.
Перед глазами у меня по краям побелело. Этот урод с ружьем. Я помню, как вырвался от папки, понесся по ступенькам вниз, как будто прикончить кого-то хотел. Как будто хотел в землю их вколотить за то, что уничтожили такую красоту.
Но я был всего-навсего малец и не успел добраться до дорожек, как меня поймали. Оттащили прочь, а я брыкался и вопил, и больше папка на скачки меня не брал.
* * *
Как-то после ужина мы с ребятами на краю лагеря швыряем камни через колючую проволоку. Камней тут полно. Камни – это, пожалуй, единственное, чего тут с избытком, если не считать пыли и злости.
Наверное, уже в сотый раз я думаю, как бы пробраться через ограду. Она всего три фута высотой, и детишки вроде Фреда, брата Ям-Ям, постоянно пролезают сквозь нее, чтобы половить скорпионов в пустыне. Я мог бы убежать отсюда, жить с дикими лошадьми, которые, говорят, бродят в этой части Юты, свободные, как чертов ветер.
Но я никогда не брошу Маса и парней и дядю Яса, который взял меня, когда родители отправили меня в Калифорнию.
Весь лагерь сегодня гудит от новостей. Все, кому семнадцать и больше, должны ответить на этот опросник, чтобы было ясно, кто лояльный, а кто нет. Если ты лояльный, можешь записаться добровольцем в рузвельтову боевую группу. Она только для нисеев – если спросите меня, говенная задумка. Если Дядя Сэм пошлет их в Тихий океан, другие батальоны будут принимать их за противника.
– Их не пошлют в Тихий океан, – говорит Мас, закидывая камень так далеко в пустыню, что тот пропадает из виду. Бросок у него отменный. Потому он и был в старших классах звездой-квортербеком.
А я в школе был хулиганом. Я бы вообще оттуда вылетел, если бы Мас не заставлял меня ходить на уроки, если бы не сажал с Сигом и Пескариком за стол на их кухне и не заставлял отвечать алгебру и историю, на которые теперь всем нахчать.
– Да уж. – Стэн пинает в пыли еще один камень. – Стоит нам оказаться слишком близко к Империи, и нас притянет обратно к Хирохито, как магнитом. Мы же ничего не сможем с собой поделать! Всё по науке!
Мы смеемся, но Стэн прав. Власти взяли кое-кого из наших в военную разведку – переводить, но они точно не пустят пять тысяч японцев в Тихий океан, где те могут разболтать врагу наши секреты.
– Так опросник для этого нужен? – спрашивает Томми в своей слюнтяйской манере. – Чтобы убедиться, что все добровольцы лояльные?
Иногда я