Я чутка лохмачу Томми волосы, чтобы не задавал тупых вопросов. Но я с ним аккуратно и позволяю вырваться из захвата. Он все-таки один из нас.
– Суть в том, – говорю я, пока Томми пытается привести волосы в порядок, – что для них мы всегда япошки.
– Так для этого и нужна боевая группа, – заявляет Шустрик. – Чтобы доказать всем, что мы не япошки. – Он бросает два камня, один за другим, так быстро, что они с громким клац стукаются в воздухе.
Черт. Шустрик хоть чего-нибудь не умеет?
Пескарик роняет челюсть – похоже, он думает о том же. Готов поспорить, этот пацан пойдет за Шустриком Хасимото на край земли, даже если его не попросят.
– Думаешь записаться, Хасимото? – спрашиваю я.
Но отвечает не Шустрик.
– Я думаю, – говорит Мас.
Мы все застываем кто где был, уставившись на него. Младшие братишки Маса, Сиг и Пескарик, мрачно переглядываются, словно знали заранее. Интересно, они его уже пытались отговорить? То есть не то чтобы Маса можно было от чего-то отговорить, если он что надумал.
Я себя чувствую так, словно Мас мне в живот засадил, а если вы видели Маса, то догадываетесь, как это больно. Как он так может с нами? Со мной? Правительство США нас сюда засунуло, а он за него драться собрался? В смысле, мне видно было, что Мас из себя такого америкашку корчит, но я не думал, что он предаст нас всех ради страны, которая срать на него хотела.
– Серьезно? – спрашивает Томми.
– Рядовой Ито. – Стэн начинает насвистывать «Янки дудл денди».
Мас сердито зыркает на него, а потом смотрит на меня, словно просит понять, хоть я никогда не пойму, даже за миллион лет.
– Я все равно верю в эту страну.
– Плюс заработаешь побольше, чем где бы то ни было тут, – добавляет Шустрик, разряжая атмосферу.
– А ты, Фрэнки? – подпихивает меня локтем Сиг. Старина Сиг, всегда заметит, если кто остался в стороне. – Ты запишешься?
Я пытаюсь засмеяться, но выходит как-то придушенно.
– Уже пробовал, забыл? – Я хотел записаться сразу после Перл-Харбора, но мне не дали. 4-C. Враждебный иностранец. Не гожусь сражаться за собственную чертову страну. – Меня тогда не взяли, так с чего им брать меня сейчас?
Я беру камень и швыряю его так далеко, как могу, в темнеющее небо, и надеюсь, что он расколется от удара о землю, надеюсь, что он образует кратер, надеюсь, что хоть что-то произойдет, но камень беззвучно падает по ту сторону ограды.
* * *
Иногда я так злюсь, что ничего толком не вижу. Смотрю как сквозь туннель и вижу только свою злость – яркую, ослепительно-белую. Белую, как этот поганец кето, который стоит в нашем спортзале и говорит нам, что надо принести жертву великому богу. Белый, как детская задница. Лейтенант Как Его Там. Какая разница? Через неделю-другую он уедет, а мы останемся и будем жрать все то же дерьмо и гадить в тех же сортирах. Ему нет дела до того, запишемся мы или не запишемся, будем воевать или не будем, поцелуем Дядю Сэма в зад или не поцелуем. Речь не о его семье, не о его свободе.
Лейтенант Как Его Бишь рассказывает нам про новую боевую группу. Он говорит: «Только для японцев». Он имеет в виду: «Только для расходного материала».
Как думаете, кто пойдет на самые опасные задания? Кто будет делать то, чего никто не хочет делать, потому что слишком рискованно? Япошки. Поставь нас рядком и выхватывай – оп! оп! оп! На пять тысяч японцев меньше – и хлопот меньше.
Лейтенант Этот Как Его говорит, что боевая группа покажет кето, какие мы американцы, как неправильно было сажать нас под замок. Как будто это наша работа – искоренять предрассудки в стране.
Как только заканчиваются вопросы, я пулей вылетаю из спортзала. Мне нужно по чему-нибудь врезать. И чтобы мне врезали в ответ.
Шустрик, Стэн и Мас догоняют меня. Мы стоим, а толпа обтекает нас, взволнованно болтая, и какой-то козел заводит гимн «Боже, храни Америку». Мало-помалу к нему присоединяется все больше голосов, как будто, если они будут распевать достаточно громко, их желтые рожи побелеют.
Я не могу этого выносить. Они что, не понимают, как это тупо? Как это оскорбительно? Я бросаюсь к ближайшему певцу – мне плевать, кто это, лучше бы им захлопнуть варежки. Замахиваюсь. Мой кулак врезается кому-то в брюхо.
Я слышу «хххаааа» – из груди парня выходит воздух.
Я ухмыляюсь.
Я дерусь. Я цепляю, бью, всхрюкиваю. Я даже не знаю, зачем я это делаю, я просто хочу драться. Я хочу драться с солдатами на сторожевых вышках, и начальником лагеря, и лейтенантом Как Его Кличут. Я хочу драться с гребаным президентом Соединенных Штатов. Я хочу подраться со всеми бледнопоганочными сенаторами, которые проголосовали за то, чтобы засунуть нас сюда. Я хочу пустить им кровь из носа.
Я как буря из кулаков. Я ловлю удары по ребрам. На меня наваливаются кучей, молотят со всей силы.
Ну и пусть их.
Я почти ни на что не гожусь, но хотя бы удар держать умею.
Люди вокруг вопят, стаскивают противников с меня, и вдруг я снова могу вздохнуть. Стэн Кацумото и Шустрик хватают меня под руки и тащат прочь из сшибки, а Мас встает между мной и этими правительственными холуями.
Он парень славный. Это он вступился за меня в той уличной драке с итальянцами, когда я только приехал из Нью-Йорка. Это он свел меня с парнями из Японского квартала. Это он вправил мне мозги, когда больше никто не мог. Без Маса меня бы ножом пырнули или ногами забили, а может, я просто сгинул бы, неприкаянный.
– Расходитесь, – говорит Мас толпе своим низким голосом. В свете фонаря видны лишь его плечи и силуэт как с плаката, призывающего записаться добровольцем.
Рядовой Ито.
Японский Капитан Америка.
Когда этот парень говорит, поневоле прислушаешься. Когда этот парень велит расходиться, придется разойтись.
И люди расходятся. Ворчат и разбредаются в разные стороны, и, слава богу, никто больше не поет.
– Какого черта, Фрэнки? – накидывается на меня Мас, когда убирается восвояси последний зевака. – Что с тобой такое?
Я выворачиваюсь из рук Шустрика и Стэна.
– Не знаю я, ясно? Не знаю. Меня это дело так бесит…
– Тебя все