Мы не преступники.
– Давай туда, – говорит один из солдат, толкая маму винтовкой.
Мама замирает. В свете прожекторов она похожа на загнанное в угол животное, что едва отваживается дышать.
Снова это чувство, чувство, будто мир превратился в ледышку, будто он расколется, будто раздастся щелчок – и мы окажемся на земле под градом пуль.
– Шевелись!
Мы с Кими бережно берем маму под руки и ведем к соседям. Промерзшая земля хрустит с каждым шагом.
Мы стоим неподвижно, пока они врываются в наши дома. Через открытые двери мы слышим, как солдаты перетряхивают наши пожитки – переворачивают койки, швыряют на пол ящики комодов, пинком открывают сундуки. По всему блоку они вытаскивают из бараков радиоприемники, кухонные ножи и японские газеты.
Внезапно из одного из бараков доносится крик и звуки борьбы, и по ступенькам выводят японца с со скрученными за спиной руками. Хотя из одежды на нем лишь нижнее белье, держится он гордо – спина прямая, подбородок высоко поднят.
Как ему это удается? Как у него получается выглядеть таким невозмутимым?
– Кто это? – шепчу я Кими.
– Он из учителей дзюдо, – отвечает она. – Говорят, он был в числе подстрекателей во время инцидента у дома директора, но…
– Заткнись! – рявкает ВП, военный полицейский, пихая ее штыком.
Ее рот захлопывается с явственным клац.
Мистер Тани никогда не бил Кими или маму, как меня, но я знаю – им было тяжело слышать или видеть это, когда они не притворялись, что спят.
Иногда мне кажется, что я должен бы злиться на них, и иногда я на них злюсь – за то, что позволяли ему, – но потом я думаю о том, что поменялось бы, бей он кого-то из них, и думаю, я застывал бы точно так же, как когда схватили Стэна. Я бы позволил чему-то плохому случиться с мамой, или с Кими, или с ними обеими, а я ненавижу себя уже за то, что позволил этому случиться с собой; если бы такое случилось с ними, я бы не смог с этим жить.
Когда учителя дзюдо грузят в кузов вместе со всеми запрещенными вещами, кто-то из детей начинает плакать. Я не могу понять, откуда идет звук, потому что на одном из джипов стоит прожектор, и его луч все время шарит по нам: свет – тьма, свет – тьма, свет – тьма.
Теперь солдаты выходят из нашего барака и выносят мамину бочку с рисом, банки с цукэмоно про запас и консервы, которые мы покупали в лавке, когда могли.
– Это наша еда, – в панике шепчет мама. Ее лицо искажает страх. – Что мы будем есть, Ёси? В столовой стали кормить совсем мало. Эта еда – все, что у нас есть…
Мои сложенные на затылке руки начинают дрожать. Я должен что-то сделать. Я должен попытаться остановить их, или убедить, или упросить.
Но я не могу, и мама не может, и никто из нас не может. Что мы можем? У них оружие, и их больше, а я один, одинокий мальчик, одинокий глупый мальчик, одинокий бесполезный мальчик, который даже себя не может защитить.
Свет – тьма, свет – тьма.
Ребенок все плачет.
Воскр., 28 нояб.
Через несколько дней после Благодарения я иду к бараку Кацумото – помочь сделать цукэмоно для Стэна и других заключенных. Каждый район отправляет им что-то перед праздниками, и, хотя нам с мамой и Кими особо нечем поделиться, я хотя бы могу подсобить.
Когда я прохожу мимо столовой, к ней подъезжает армейский грузовик с едой: яйца, консервы, хлеб, рис, увядшие пучки свеклы. О разгрузке солдаты в кузове, однако, не заботятся. Они просто сверяются с планшетом и вываливают еду на землю. Ящики трескаются. Я вздрагиваю. Это просто больно – видеть, как ломаются картонки с яйцами, рвутся мешки с рисом, тысячи белых зернышек крохотной лавиной извергаются в грязь.
Когда солдаты уезжают, работники столовой бросаются спасать все что можно. Я опускаюсь на колени и помогаю сгребать сломанные спагетти, побитые яблоки и макрель, которая, судя по запаху, уже испортилась. Потом работники убегают внутрь, и я остаюсь один на дороге, среди рассыпанного риса, и начинаю собирать его в носовой платок, зернышко за зернышком.
Их можно промыть, их можно есть. Мы даже не заметим разницы.
Я все еще помню вкус грязи на языке. Нам было нечего есть, и Кими выводила меня на пустырь за домом и вкладывала в руку пригоршню земли.
– Просто глотай, – говорила она. – На вкус гадко, но, когда доберется до желудка, забудешь про голод.
С горстью риса в носовом платке я дохожу до барака Кацумото, там мы с Мэри и миссис К. проводим вечер за нарезанием редьки дайкон, пекинской капусты, свеклы и турнепса – лишь слегка подпорченных. Подгнившее мы отрезаем, а остальное бросаем в банки с солью и чесноком или с куркумой, сахаром и уксусом, и вскоре вся комната наполняется запахом солений.
Мне нравится работать с Мэри. Ее волосы, которые обычно падают ей на лицо, собраны назад, так что видно глаза, похожие на темные семена. А еще это значит, что ты увидишь, когда она по-настоящему насупится, если ты оплошаешь.
Она хмуро смотрит, как я орудую ножом.
– Не порежься.
Я покорно убираю фруктовый нож – единственный, который солдаты оставили после рейда, – от своего большого пальца.
– Спасибо.
Она закатывает глаза.
Томми и Айко тоже должны были тут быть, но мистер Харано их не пустил. Он у них строгий отец, и думаю, он с обоими обращается довольно сурово, потому что они, похоже, стараются сбежать из дома при любой возможности.
Приближается комендантский час, поэтому миссис К. аккуратно заворачивает в платок фуросики по одной баночке из партий солений и с поклоном вручает мне.
– Для твоих матери и сестры, – говорит она.
Я беру фуросики, кланяясь в ответ:
– Спасибо, миссис Кацумото.
– Ты ему дала те, в которые его кровь попала? – спрашивает Мэри от стола, где она вытирает разделочные доски.
На лице у миссис К. ужас. Она едва не отбирает у меня фуросики, но потом берет себя в руки.
– Что туда попало?
Мэри смеется. Я обожаю, как она смеется. Громко и грубо, и этот смех тяжело слышать часто – думаю, всем, а не только мне, – но сейчас он заполняет собой барак, следует за мной, когда я, еще раз поклонившись, выхожу в ночь.
Когда я прихожу домой и разворачиваю фуросики, мама хлопает в ладоши.
– Как любезно с их стороны, – говорит она, поднося каждую банку к свету. Какие-то еще бледные, но дайкон в куркуме уже становится