– Серьезно?
– Да нет, все из-за дзюдо. И еще он глава общины и все такое, – Стэн хмыкает. – Как там Мэри и остальные?
– Нормально. Не волнуйся за них, – говорю я. – А ты как?
– Извелся от сидения взаперти и зол как черт. Сколько бы я им ни твердил, что был в тот вечер в кино, они все равно думают, что я один из тех, кто угрожал директору лагеря. Впрочем, они давно меня не допрашивали. На что спорим, что они про меня забыли?
Я все думаю о том, как он упал, как его тело ударилось о землю.
– Прости, – выпаливаю я.
Стэн ошарашенно застывает с полуоткрытым ртом.
– Э?
Я сжимаю руками его одеяло.
– За то, что тебя арестовали.
Стэн снова смеется.
– Меня арестовали эти чертовы кето, – он похлопывает меня по руке. – Брось, не делай такое лицо, Ёс. Ты не виноват, что я здесь оказался. Ты ничего плохого не сделал. Никто из нас ничего не сделал.
Я приношу ему воды и заставляю выпить.
– Хотел бы я тебе верить.
Четв., 30 дек.
Гауптвахта – это не шутки.
На более чем сто заключенных здесь всего пять туалетов, и три из них не работают. Горячей воды нет, кран всего один, поэтому мы умываемся и стираем одежду в раковинах, дрожа от зимнего холода. Большую часть времени мы воняем.
В другой части лагеря находится палатка, именуемая обезьянником, куда лейтенант Суинсон сажает всех, кто на него косо посмотрит. Палатку день и ночь охраняет военный полицейский с винтовкой и штыком, и это означает, что заключенным приходится там спать на мерзлой земле, и от стужи их защищают лишь кусок полотна да маленькая печка.
Меня в обезьянник пока не сажали, Стэна тоже, и мы изо всех сил стараемся не попадать в неприятности. Стэн поправляется, но из-за плохих условий болезнь ходит по бараку волнами. Кто-то постоянно кашляет, блюет или лежит с температурой. Чтобы скоротать время и отвлечься, полагаю, заключенные на гауптвахте украшают стены плакатами с красотками и семейными фотографиями. Кто-то вечно играет на гитаре или укулеле, а кто-то режется в карты ханафуда – ставки можно делать сигаретами и апельсинами.
Мы со Стэном в основном развлекаемся разговорами, книгами и чтением писем из лагеря:
Дорогие Стэн и Ёс!
Знаете про Радио Токио? Оно вещает из Японии, и кое у кого в лагере получается его ловить (не спрашивайте, у кого, потому что я не знаю). Я сам его не слушал, но иногда вижу листовки с заголовками эфиров. Представляете? Они говорят, что Япония выигрывает войну в Тихом океане. Говорят, что Америка, мол, несет большие потери – корабли тонут и все такое прочее. Все эти россказни похожи на полный бред, но народ в лагере его глотает.
Так или иначе, мои родители в это поверили. Говорят о том, как попасть на следующий корабль, обменивающий пленных, хоть я и объясняю им, что у правительства есть свои соображения насчет того, кого отсылать обратно. Думаю, винить их не стоит – они просто хотят как можно скорее попасть в Японию.
Не знаю, что я буду делать, если это случится. Я никогда не был в Японии, и ты знаешь, какой у меня паршивый японский, Стэн. Я едва могу выговорить こんにちは [15]. Но я не хочу разочаровывать родителей.
Прилагаю пачку жвачки. Надеюсь, ее не конфискуют.
Берегите себя,
Томми
P. S. Айко шлет свою любовь, Мэри показывает вам средний палец.
P. P. S. Нет, средний палец Мэри показала мне. Вам она передает: «Не дайте ублюдкам доконать вас».
Жвачка до нас, разумеется, не доходит. Иногда до нас даже письма не доходят. Так тут все устроено. Бардак. То и дело кого-то уводят на допрос, кого-то сажают в обезьянник, кто-то возвращается из обезьянника. Приводят новых арестованных, кого-то выпускают. Логики в этом нет, объяснений нашему пребыванию здесь нет, и конца этому не предвидится.
И за шутками, за песнями, за смехом прячется это чувство, будто воздух натягивается все туже, и туже, и туже, и скоро достаточно будет одного движения, одного шага, одного вздоха, чтобы раздался щелчок.
* * *
30 декабря лейтенант Суинсон выводит двух заключенных из нашего барака и отправляет в обезьянник. Без объяснений.
В знак протеста мы не выходим из барака на перекличку. Стэн говорит, что такое уже делали, когда нам недодавали риса и когда требовали отправить в лазарет больного заключенного. Для меня это что-то новое. Не двигаться, не делать чего-то специально и как-то проявлять этим свою волю. Учитель дзюдо, мистер Моримото, требует, чтобы людей выпустили из обезьянника, если причины сажать их туда не было.
Лейтенант Суинсон говорит, что, если мы вымоем гауптвахту, он отпустит людей.
Мистер Моримото говорит, что мы можем это сделать, если нам дадут все нужное – швабры, ведра, тряпки и мыло.
Нам ничего не дают.
Но мистер Моримото все равно начинает мыть. Взяв одну из своих маек, он отправляется оттирать уборную.
Те, кто здоров – по крайней мере те, кто не треплется, не играет в карты и не валяется на койках, – присоединяются к нему. Убедившись, что Стэн отдыхает – он еще слаб, – я иду помогать чистить раковины. Под текущей из крана ледяной водой пальцы быстро немеют.
Руки у мистера Моримото растрескались от холода и сухого воздуха. Думаю, ему больно вычищать грязь из слива, но он не жалуется. Лицо у него невозмутимое, хотя в глубине глаз и застыл гнев, какой я видел и в глазах у Стэна.
– Зачем вы это делаете, сэр? – спрашиваю я через какое-то время.
Он фыркает:
– Ты о чем?
– Лейтенант Суинсон не дал нам ничего для уборки.
– Если кто-то всегда будет говорить: «Сделайте вот это для меня, и тогда я сделаю вот это для вас», то ничего никогда не будет сделано, – отвечает мистер Моримото. – Если я говорю, что сделаю что-то, я это делаю. Действовать прямо и честно – единственный способ сохранить достоинство.
Я оглядываю уборную с тремя неработающими туалетами, смотрю на грязные тряпки в наших руках. Думаю о тех, кого арестовали, и о тех, кого выпустили, об обезьяннике, и о допросах, и о письмах, которые мы получаем и которые не получаем. Я думаю о том, как все непредсказуемо, как чудовищно зыбко, словно в нашей жизни не осталось ни смысла, ни порядка и мы ни на что не можем рассчитывать – ни на еду, ни на тепло, ни на свободу.
– Даже здесь? – спрашиваю я.
– Особенно