Письмо от Томми: военные стали призывать на службу японо-американцев. Это значит, призвать могут Сига. Можешь себе представить? Сиг в армии? Или Стэн, или Томми, или любой «нет – нет» в Туллейке? Парни, которые заявили, что не хотят воевать? Парни, которых избивали? Сажали под стражу? Я пошел добровольцем. Я хотел служить. Они не хотели – и не хотят.
Я много думаю о нашем флаге, который ты поднимал каждое утро, прежде чем идти на работу. О том, как белые и красные полоски колыхались над нашим крыльцом. Когда я думаю о доме, я вспоминаю флаг так же, как его стены, как нашу улицу, город. Вспоминаю, как ты складывал его каждый вечер перед закатом, звездный треугольник в твоих руках. Я думаю о тебе, когда несу флаг, когда надеваю форму. На ней ни пылинки.
Я слышал, что это наши успехи в Шелби убедили военных начать призывать нисеев. В прошлом году в нашем дивизионе было шестьдесят мастеров по стрельбе и девяносто стрелков первого разряда. Это был рекорд Шелби. Но нам этого было недостаточно. Мы хотели добиться совершенства. Мы должны были добиться совершенства. Нет, мы должны были добиться совершенства в квадрате, чтобы нас признали хотя бы вполовину годными. Похоже, единственное, что мы доказали, – это то, что японо-американцы, до сих пор находящиеся в лагерях, могут пригодиться на войне.
Учения начнутся завтра, и, если все пройдет успешно, вскоре нас отправят на фронт. Может быть, если мы будем хорошо драться, то закончим эту войну прежде, чем хоть один призывник попадет на поле боя.
Воскресенье, 6 февраля, 1944, 19:30
Национальный заповедник Де Сото, Миссисипи
Дорогой папа, сегодня мы выполнили последнюю из первых трех учебных задач. Помощники арбитра бегают с флагами, изображая огонь. Минометная мина, красная лента. «Ты, ты и ты – убиты». Но помощников не хватает, а те, что есть, уже с ног валятся, поэтому ребята постоянно спорят, кто в каком столкновении победил. Фрэнки сказал, что его дивизион (отвечающий за снабжение 3-го батальона) сегодня затеял кулачный бой, потому что противник не признавал потерю позиции. Можешь себе представить? Старый добрый Фрэнки, отбрасывающий винтовку, чтобы залепить кому-то в морду. Вот бы все наши проблемы решались так легко.
Иногда я вспоминаю, как мы играли в войну. Происходило это на Бьюкенен-стрит – там была ничейная земля. Помнишь, как Фрэнки проводил отчаянные атаки по тротуару? Помнишь, как Томми прятался за крыльцом мистера Хидекавы? Сиг и Шустрик заряжали пушки, надували щеки, показывая воображаемые взрывы. Ба-бах! Стэн руководил боевыми действиями с пожарной лестницы. А ты ждал на нашем крыльце с абрикосами из магазина Кацумото и американским флагом, реющим над головой. Сейчас все как тогда – и все по-другому. Мы были солдатами, и мы были детьми. Да и сейчас мы ими остаемся.
Среда, 9 февраля, 1944, 23:45
Национальный заповедник Де Сото, Миссисипи
Сегодня на учениях погиб один парень. Мы ползли под пулеметным огнем, пули грохотали над нами, грохотали, как буря в пустыне: гремит гром, град падает на песок, колючая проволока крутится и извивается на ветру. Только тут ты не высматриваешь молнии. Тут стреляют боевыми. Надо пригнуть голову, и двигаться вперед, и, что бы ни случилось, голову не поднимать.
Он был в моем взводе. Джонни Цудзимура из Сиэтла. Славный парнишка. Его детройтская девушка постоянно присылала ему шоколадные конфеты. Он всегда делился ими с любым, кто оказывался рядом. После войны хотел учиться на радиоинженера. Думаю, он бы тебе понравился. Славный парнишка, но с приветом. Вот что мне хотелось бы знать: где он себя возомнил? Не посреди миссисипских дебрей, а дома? В округе Минидока? Может, он услышал, как кто-то его зовет, и поднял голову посмотреть, кто там – мать, брат или девушка, – а над головой бушевала буря?
Иногда мне кажется, что я тебя слышу. Я знаю, что тебя там нет, но иногда, когда я сижу в клубе или иду по плацу, мне кажется, я слышу, как ты зовешь меня по имени. С твоей смерти прошло четыре года, и мне уже трудно вспомнить твой голос, но если я его услышу, то узнаю. Узнаю тебя. И на мгновение мне кажется, что если я подниму голову, то увижу, как ты стоишь на крыльце в Японском квартале с миской абрикосов, сияющих в твоих руках точно солнце. Но нет. Я не поднимаю голову.
Я плохо помню твои похороны, но это я помню. Запахи: цветы, благовония, что-то странное, химическое. Уравнение не сходится: твое тело в сосновом ящике, а потом оно исчезает. Я знаю, тебя кремировали, но как ты мог уместиться в урне, в смысле – ты весь? Твои мечты, твоя верность, будущее, которое ты должен был разделить с нами? Или ты оказался где-то еще – в океанском течении или в невидимом ветре, вздувающем ткань американского флага?
Четверг, 10 февраля, 1944, 12:45
Национальный заповедник Де Сото, Миссисипи
Дорогой папа, учения закончатся меньше чем через неделю, но становится холоднее, мокрее и все считают дни до возвращения в Шелби. Прошлой ночью, когда я засыпал под шум дождя в соснах, мне привиделась та поездка в Биг Сур, когда Пескарику было шесть. Запах секвой. Соль в воздухе. Я подбил Сига лизнуть бананового слизня, и у него онемел язык. Мама меня ругала, а ты смеялся во все горло. Когда мы шли обратно к машине, ты остановился посмотреть на что-то – на гриб, на лист или на то, как дождь капает сквозь кроны деревьев, точно люди аплодируют в соборе. Мы не знали. Мы шли дальше. А когда оглянулись, то не увидели тебя. Папа? Папа! На минуту, на пять минут ты пропал. Приступ глубочайшей паники, словно падение с огромной высоты. Мир, где ты исчез, где тебя нет с нами? Сверкающие пятки Сига, когда он мчался назад по тропинке, его вопль радости, облегчения, гнева, когда он тебя нашел. Не пугай нас так!
С Джонни сняли каску при мне. Мозги повсюду. Думаю, единственное, что в этом хорошего, – не было страха, не было боли, не было времени, чтобы мозг успел дать сигнал остальному телу: «Ты умираешь», – перед тем как пуля все отключила, точно молния, ударившая в линию электропередачи.
Я начал писать тебе на следующий день после твоих похорон. Мне хотелось верить, что если я буду тебе писать, то не потеряю тебя. Ты не пропал. Ты был со мной, читал, от уголков глаз разбегались морщины, на губах появлялась и исчезала улыбка, словно ты сидел за столом на кухне и просматривал мой табель. «Отлично» по математике. «Отлично» по граждановедению. «Отлично» по английскому. Кол