Ты хотела бы помнить все, но это свойство вечности, верно?
Забывать.
Ты забыла, во что были одеты родители, когда их забрало ФБР. Ты забыла последние слова, что в прошлом мае сказала Масу и Фрэнки перед тем, как они сели в автобус. Ты забыла, каково было обнимать на прощание Стэна, и Мэри, и Томми, и Айко. Ты забываешь. Ты забываешь.
Вообрази: Шустрик ест завтрак со своей семьей. Шустрик собирает последние вещи. Попытайся представить. Попытайся запомнить. Он закидывает спортивную сумку через плечо. Его шаги эхом отдаются на ступенях барака. Соседи машут на прощание.
Ты не готова. Ты никогда не была готова. Ты никогда не будешь готова.
0 часов
СЕЙЧАС И БУДУЩЕЕ
У ворот Шустрик говорит:
– Пиши мне.
Может, все дело в бессонной ночи, может, в том, что тебе приходится проходить через это снова, и ты знала, что так будет, и не хотела признавать это, но ты чувствуешь себя заторможенной, тупой и упрямой. Все происходит слишком быстро. Все ускользает от тебя. Все уродливое и яркое, и за каждой секундой неизменно следует новая.
Теперь пора садиться в автобус.
Теперь оживает мотор.
Теперь водитель сигналит.
– Сам мне пиши, – говоришь ты ему.
Не самый умный момент в твоей жизни, но его ты запомнишь.
Он хмыкает и целует тебя снова, перед всеми родными и друзьями. Сиг свистит. Мистер Хасимото бранит сына по-японски.
– Буду, – говорит он.
Не самые оригинальные прощальные слова, но это прощальные слова Шустрика Хасимото голосом Шустрика Хасимото, и они – о будущем и о тебе.
Он подмигивает, ухмыляется и отпускает тебя.
Вот что тебе остается. Вот все, что тебе остается.
Его слова, его подмигивание, его ухмылка.
Эти ямочки, в которые так и хочется зарыться пальцами.
Сейчас он сядет в автобус. Сейчас он откроет окно. Сейчас он высунется как можно дальше. Высунется по-глупому далеко, потому что он не был бы Шустриком Хасимото, если бы не делал глупостей. Он будет махать, пока автобус будет отъезжать. Он устремится вперед, в будущее, и он будет глядеть назад, на тебя, и махать, махать, махать, махать…
442-й усиленный пехотный полк, Италия
442-й усиленный пехотный полк, Франция
XIII
Рота королей
Шустрик, 19 лет
Июнь – октябрь 1944
Италия
Неаполь
2 июня
Моя нога впервые ступила на заграничную землю, и поймите меня правильно, я знаю, зачем я тут, – я видел в гавани затонувшие эскадренные миноносцы, их выжженные корпуса, испещренные шрапнелью, я вижу здания, уничтоженные артиллерийским огнем, – но, черт побери, это волнительно. В Италии все другое: запахи другие, и море, и нечистоты, и пот – все воняет иначе, и звуки – язык вроде как скользит, словно любой разговор – это танец или схватка на ножах, даже сорняки меж булыжников другие – и я хочу все посмотреть, все послушать, все узнать.
Мой приятель Билл Хайями – единственный гаваец в нашем отряде – говорит, что попробует добыть пропуск на руины Помпеи.
А я говорю: «Что это за хрень такая – Помпеи?», потому что звучит как название сухих цветов или что там за дрянь белые кладут в ванной.
Он смеется и говорит, что я тупой котонк – ну, знаете, такой звук, который получается, когда кокосовый орех ударяется о землю, – но потом он рассказывает мне, как этот древний-предревний римский город оказался похоронен под кучей пепла, когда извергся древний вулкан, и как этот пепел защищал город от эрозии или что-то такое, пока тысячи лет спустя его не откопали архео- логи.
Билл, может, и долбанько гавайское, но он и правда славный парень, потому что всегда готов объяснять всякую фигню дурням вроде меня.
Забавно, как какое-то место может быть одновременно таким старым и таким новым, да? Для меня все новое, но какие-то здания тут старше, чем страна, за которую я сражаюсь. Все эти богатые соборы и дворцы, площади, запруженные джипами, солдаты и гильзы от патронов и мусор.
Анцио
7 июня
Мы впервые приобщаемся к войне, когда немцы решают устроить воздушный налет на склад снабжения в Анцио и мы с приятелем Казом Окудой бежим смотреть. Каз – забавный парень. Он мне немного напоминает Фрэнки, который служит в роте снабжения 3-го батальона, так что я его нечасто вижу, но и его я вижу чаще, чем Маса, который аж во 2-м батальоне, только Каз помельче и ловкий и гибкий, как боевой хорек или что-то такое.
Когда мы только познакомились, он сказал мне: «Без обид, но лучше бы ты служил в другой роте, потому что мне совсем не улыбается, чтобы мою задницу прикрывал парень по имени Шустрик». Оказалось, мы в одном взводе в 11-й роте – роте Королей [18], и, когда нам первый раз дали гранаты, Каз со своей замешкался. К счастью для него, я выхватил эту штуковину у него из рук и отшвырнул подальше, прежде чем взводный сержант сообразил что-то поумнее. После этого Каз меня сильно полюбил.
Теперь в небе ревут немецкие самолеты, темнота расчерчена красными линиями от трассирующих снарядов. Над складом вздымаются языки пламени. На земле – вспышки зенитных пушек, огонь прорывает ночную темноту – тра-та-та-та-та.
– Как на четвертое июля! – кричит Каз. Глаза у него горят, словно у ребенка, впервые увидевшего фейер- верк.
– Только на месяц раньше! – говорю я.
Он смеется. Каз из тех, кто смеется от души, так что все зубы и глотку видно.
– Кто-то же должен поучить этих немцев чертовой американской истории!
Бельведер
26 июня
Про меня много чего можно сказать, но про меня не скажешь, что я не признаю своих ошибок.
И боже ты мой, как же я ошибся.
Я не знал, зачем я тут, а налет в Анцио – это была не война.
Сколько бы ты ни прошагал на марше, сколько бы мишеней ни прострелил, в скольких бы учениях ни участвовал, ты не сможешь по-настоящему представить, что это такое, пока там не окажешься. Пока тебе не прикажут взять какой-то город посреди Тосканы, о котором ты никогда не слышал и твой приятель Билл тоже никогда не слышал, а это о чем-то да говорит, потому что Билл, должно быть, самый башковитый парень во всей 11-й роте, и ты мчишься по дороге, и в ушах звенит от артиллерийского огня, который ты пока не можешь распознать, и оружие выскальзывает из рук, и ты бежишь с остальным отрядом или с ребятами, которые, как ты надеешься, ребята