* * *
Проходит два дня, мы так и не можем найти жилье, и я ошиваюсь у паромной пристани в ожидании Стэна Кацумото, который должен приехать сегодня. Он будет искать работу и дом для своей семьи, которая пока ждет в Туллейке.
Опершись о колонну, я смотрю, как толпятся в доке нихондзины. Кто-то тащит на плечах спортивные сумки. Кто-то еле удерживает на руках детей, таких маленьких, что они, должно быть, родились в лагере. Картина напоминает мне переселение: багаж, спешка, перекрикивания напряженными, дорожными голосами.
Как будто нас вышвырнули из лагеря так же, как три года назад вышвырнули из Сан-Франциско.
Не хватает только именных бирок.
Когда Стэн Кацумото наконец сходит по трапу, я едва его узнаю. Я не видел его полтора года, и он так похудел, что кажется – поверни его боком, и он исчезнет. Щеки запали, а черные глаза словно тонут за стеклами заклеенных очков.
Но это Стэн. Кусочек дома.
– Пескарик! – Он бросает чемодан и обхватывает меня своими длинными руками. – Мальчик мой, ты бальзам для моих очей!
Я обнимаю его в ответ. Удивительно – мой подбородок аккуратно ложится ему на плечо. Мне даже не приходится вставать на цыпочки, и я почти с него ростом.
– Ты вытянулся! – Стэн смеется, отстраняет меня, чтобы рассмотреть. – Ты молоко пил, как хакудзинский мальчик, или что? Готов поспорить, ты теперь выше Маса.
– Ух ты. – Выше Маса? Я такого даже представить не могу. В моем сознании Мас – величественная фигура, выше и умнее всех вокруг, особенно меня. – Да вряд ли.
– Ты письма от него получал? – спрашивает Стэн и снова берет свой чемодан. Вместе мы покидаем пристань и выходим на оживленный перекресток, люди носятся туда-сюда, звенят трамваи.
– Кажется, он все еще на франко-итальянской границе. Там вроде бы мало боев.
– Вот и хорошо. – Очки Стэна взблескивают на солнце. – То что надо после всего, через что они прошли.
Я киваю. Иногда я гадаю, каким будет Мас, когда вернется. Если вернется. Фрэнки писал, что после того, что случилось с Шустриком, у Маса диагностировали боевой посттравматический синдром и отослали его с линии фронта.
Такого я тоже не могу себе представить. Чтобы Мас расклеился. Я часто пишу ему, хотя и не знаю, есть ли в этом какой-то прок, ведь мой брат – из камня, а если камень треснет, снова целым его уже не сделаешь.
Хорошо бы он вернулся. Пусть даже орет на меня за отметки и за то, что не вступаю в футбольную команду, только бы это был тот же, старый Мас.
Мы со Стэном пробираемся между трамваями и автобусами и толпами матросов в форме и новеньких белых фуражках. Я рассказываю, что мы с мамой живем при буддийском храме, что найти жилье так и не удалось.
– Они боялись нас тогда. Они боятся нас и сейчас, – говорит Стэн.
– Но мы ничего не делали.
– Ты что, Пескарик? – Стэн усмехается, но взгляд у него жесткий, острый, как лезвие топора. – Мы же существуем на этом свете.
* * *
Вечером Стэн ведет меня послушать Каунта Бейси у Золотых Ворот. Мы сидим так далеко, что едва видим его за роялем, но музыку хорошо слышно всем: черным, белым, нихондзинам. Оркестр играет хиты вроде «Небесных пенни» и «Часового джампа», и с каждым соло, с каждой яркой нотой, с каждым битом толпа все больше сходит с ума.
Господи, как хорошо расслабиться на один вечер. Эти пламенные тромбоны. Эти тягучие саксофоны. Они – бунт цвета в черно-белом мире, словно все годами было тусклым-претусклым, окрашенным в серый, и вдруг я вспомнил радуги, рассветы, леса, все оттенки красного.
Я наклоняюсь к Стэну:
– Томми бы понравилось!
На губах у Стэна играет его фирменная улыбка, такая расслабленная, что это почти один долгий смех.
– Давай купим ему новую пластинку, когда скопим деньжат! Пусть ему будет с чего начинать коллекцию, когда вернется!
После концерта мы с остальными зрителями шатаемся в тумане, пьяные от музыки. Люди разбредаются кто куда, прыгают через трамвайные рельсы на Маркете или направляются по Тейлор-стрит в Тендерлойн. Все эти люди, такие разные, на пару часов стали единым целым, поддавшись чарам музыки Каунта Бейси, а потом… пуфф. Мы снова расходимся. Разве не так и всю жизнь? Люди сходятся и расходятся, сходятся и расходятся, снова и снова, пока никого не останется? Сойдемся ли мы снова после всего, что с нами случилось? Сможем ли, сломленные?
Когда мы поворачиваем к Японскому кварталу, Стэн принимается петь «Между дьяволом и глубоким синим морем» и крутиться вокруг фонарных столбов, словно он в голливудском мюзикле, хоть голос у него – как воронье карканье.
– Давай, Пескарик, спой со мной!
Три года назад я бы помотал головой и держался бы рядом с Томми, пока ребята похрабрее, вроде Сига и Шустрика, выделываются, но ни Томми, ни Сига, ни Шустрика здесь нет. И я раскрываю рот и испускаю самый немелодичный звук во вселенной.
Позади нас две чернокожие дамы, что шли с нами от Золотых Ворот, начинают смеяться, из рта у них тянется сигаретный дым.
Я заливаюсь краской, но Стэн отвешивает им поклон.
– Ну что, девчата, как думаете – сможем мы записать пластинку?
Одна из них качает головой. У нее легкая, чуть кривоватая улыбка – я невольно вспоминаю Сигео.
– Записать-то можете, – говорит она, – только слушать никто не будет!
Мы смеемся. Хорошо смеяться с незнакомыми людьми, идти по городу, болтая о том, какая песня из тех, что играли на концерте, понравилась больше всего. А потом на углу каждый идет своей дорогой – мы к Японскому кварталу, а дамы исчезают в облаке дыма, огоньки сигарет мерцают меж их пальцев, точно далекие звезды.
Сошлись.
Разошлись.
Все то время, пока я топтал эти улицы, подыскивая жилье, встречая Стэна, идя на концерт, я чувствовал, что ношу этот город, как ботинки из секонд-хенда. Он не мой. Он перестал быть моим в то день, когда мы сели в автобус до Танфорана. Но сейчас, впервые с тех пор, как я вернулся, я думаю: быть может, когда-нибудь он станет моим снова?
* * *
Неделю спустя мы со Стэном сидим на крыльце напротив дома Оиси и ждем, когда оттуда уберутся кето.
Мистер Оиси уже несколько дней как вернулся в город и теперь пытается выселить одну из белых семей, которые жили в доме, пока Оиси не было. Думаю, кето с нижнего этажа не пожелали отдавать квартиру кучке япошек, даже