На наш новый адрес приходят письма от друзей.
Айко думает вернуться в Сан-Франциско в этом году, когда ей исполнится семнадцать – работать на одну офицерскую семью из Президио. Но пока их родители не отбудут в Японию, они с Томми останутся в Туллейке. Впрочем, добавляет она, с учетом того, сколько народу тут отказалось от гражданства, кто знает, когда будут отсылать репатриантов?
Кейко возвращается вместе с родителями, чтобы восстанавливать японскую школу Соко Гакуен. Бетт твердит, что Нью-Йорк – величайший город мира, и приглашает нас всех погостить. Готов поспорить, когда Фрэнки вернется с войны, он примет это приглашение.
Мас пишет, что лучше бы мне как можно скорее вернуться в школу и получить диплом, а не то… Я рад, что он снова стал на себя похож.
Так что всего за пару месяцев до конца семестра я снова записываюсь в среднюю школу Джорджа Вашингтона. В первый день Сиг провожает меня до кампуса. Вместе мы проходим мимо крыльца мистера Хидекавы, мимо угла, где на меня напали кето, мимо новых ночных клубов, старого магазина семьи Кацумото, Еврейского общинного центра и, когда доходим до школы, останавливаемся на тротуаре на 30-й авеню, смотрим на футбольное поле, на бетонные трибуны, смотрим, как мимо идут другие ученики – китайские ребята, мексиканские ребята, нихондзинские ребята, белые ребята и черные ребята, все вместе.
Сиг приобнимает меня за плечи.
– Учись хорошо, Пескарик, а то Мас с меня голову снимет. – Мгновение спустя он добавляет: – Но не слишком усердствуй, а то призрак Шустрика будет тебя преследовать.
Удивительно, но я смеюсь. Смех просто рвется из меня, когда я представляю, как призрачный Шустрик парит в воздухе, приложив ладони ко рту и завывая: «Уууу!»
– Знаешь, я долго думал, что так и не приду в себя после его смерти, – говорю я. – Я думал, жить не смогу в этом мире без него.
– Понимаю, Пескарик. Я тоже. – Сиг притискивает меня к себе. – Но вот ведь мы живем.
Я ухмыляюсь ему, и тут звенит первый звонок, и поднимается страшный гам, двери открываются и закрываются, ученики бегут в классы.
Я тоже хочу пойти внутрь, но в это мгновение из тумана выступают Золотые Ворота, и я застываю на месте – красные башни, облупившаяся краска, износившиеся части. Почему-то мост кажется маленьким и хрупким, словно, если мы не будем о нем как следует заботиться, если мы не будем постоянно следить, чтобы он стоял прямо, однажды он обрушится на нас.
Но это все равно мой мост. Мое любимое место в городе.
Сиг пихает меня локтем:
– Эй, ты так опоздаешь.
– Знаю.
Я оборачиваюсь, набираю в грудь воздуха, вдыхаю все это: школу, трибуны, мост, туман, клубящийся над гаванью. Я чувствую, как Сиг рядом со мной тоже вдыхает.
Мы победили, брат, думаю я.
Мы дома.
Послесловие автора
ИСТОРИЯ, СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ВЫМЫСЕЛ
«У нас отняли свободу» можно назвать художественно-историческим романом, но для меня главный вопрос не в вы- боре – история или художественный вымысел. В 1942 году после нападения на Перл-Харбор и последовавшего за ним всплеска антияпонских настроений моих бабушку и дедушку вместе с более чем сотней тысяч других людей японского происхождения выдворили из домов и насильно поместили в лагеря. Этот сюжет для меня исключительно личный, потому что эта история – моя история. Эта община – моя община. Это было; это было с моей семьей; и это оказало огромное влияние на нас и нашу жизнь в этой стране.
Собирая материал для книги, я побеседовала с моими родственниками-нисеями, и их жизненный опыт вдохновил меня на определенные сюжетные детали, хотя все они были преобразованы в художественные. Вот небольшой перечень примеров. Светлый парик моей бабушки и история о том, как она впервые пришла в нем домой, увековечен в главе о Ям-Ям, хотя бабушка завела себе светлый парик, лишь когда покинула лагерь и поступила в школу красоты. Мой двоюродный дедушка был младше Юки, когда его со скандалом выгнали из магазина, но слова «Мы здесь не обслуживаем япошек» – часть его детства. Мои бабушка и дедушка познакомились в Туллейке – когда бабушку отвлек от занятий мальчик, вошедший в класс с черного входа, но мрачный настрой Мэри – скорее мой собственный, чем бабушкин. В 1942 году моя двоюродная бабушка училась в старших классах, и на граждановедении им постоянно твердили, как им повезло быть свободными американцами. Попав в заключение, она сидела на ипподромных трибунах в Танфоране, смотрела, как люди едут по Сан-Бруно, и повторяла себе, снова и снова: «У меня отняли свободу» – эти слова вдохновили меня на название книги. Для меня возможность поделиться этими и другими эпизодами моей семейной истории – честь и повод для благодарности.
В художественном повествовании я не только соединяла в мозаику кусочки своей семейной истории – я вплетала в нарратив реальные исторические события, включая насильственное переселение японо-американцев (этим термином я обозначаю иссеев, которым было отказано в праве становиться американскими гражданами Законом о натурализации 1790 года, и их потомков); плохие условия во временных центрах вроде Танфорана; пустынные лагеря вроде Топаза и Туллейка; опросник по лояльности и раскол, который он принес в японо-американскую общину; создание, обучение и боевой опыт 442-го усиленного пехотного полка; беспорядки в Туллейке и военное положение; и возвращение (части переселенных) на Западное побережье. На страницах книги упоминаются некоторые публичные персоны: президент Франклин Делано Рузвельт, Майк Масаока, Диллон Майер, Рэй Бэст и доктор Рис Педикорд. Это исторические фигуры, но все говорящие и действующие персонажи романа – плод авторского вымысла.
Я всегда стремилась к честному и уважительному отношению к событиям 1942–1945 годов и людям, жившим в то время. Однако во имя сюжета я иногда немного изменяла детали. Например, белый солдат застрелил иссея в Топазе, но это произошло в апреле 1943 года, а не в феврале, как это описано в главе Стэна. Спортзал в Туллейке был достроен лишь в 1944-м, но я вписала его в эпизод, происходящий в конце октября 1943-го. «Кровь на солнце» стали показывать в кинотеатрах только в 1945-м, но, прочитав дедушкины письма, в которых он делится впечатлениями от этого фильма, я не смогла устоять перед искушением включить его в книгу. Тюрьма Туллейка, на стене которой кто-то написал: «Покажи мне дорогу домой», была построена только в 1945-м, но я поместила фото надписи между главами о феврале 1944-го и декабре 1945-го. Все прочие географические и исторические ошибки – на моей совести.
Хотя одной из