Стоит мне открыть рот, чтобы заявить, что это высказывание, очевидно, неполное, как Кустио поднимает руку. Его глаза блестят.
– Живут ли в Катастрофе разные существа? О, в этом нет никаких сомнений. Но люди? Люди, которые могут дать показания в истальском суде? Нет, Мияра, – произносит он. – Таких людей не существует.
Осознание обрушивается на меня. Я ищу и нахожу в толпе Дэниела, но он не смотрит на меня и выглядит опустошенным и разбитым. Вот почему предоставление гелланцам истальского гражданства стало судьбоносным постановлением в эпоху правления моей бабушки: пусть по закону с ними не считаются, как с равными, с ними все же считаются.
То, что Кустио назвал Те Мурака существами, не просто высокомерие и не банальное ханжество. Он рассчитывает на то, что их не будут принимать за людей и у них не будет никаких прав. Исталам должен приветствовать людей, но не какую-то магию из Катастрофы.
Без доказательств незаконной деятельности начатое с моей подачи следствие завершится оправданием Кустио. И не в последнюю очередь потому, что они поймут, что я больше не учусь на чайного мастера, ведь тогда у меня не будет оснований предъявлять обвинения.
Я провалюсь вдвойне, в квадрате, одним махом: потому что помогавших мне друзей не пощадят, а люди в Катастрофе так и останутся пленниками. Может быть, не навсегда, но как долго им там осталось?
– Кандидат Мияра, хотите ли вы оспорить заявление лорда Кустио? – вопрошает презирающий меня советник.
Хочу, но как?
Ответ очевиден, и он меня пугает.
Потому что я должна пойти напролом, помня о том, кто я есть, что бы это ни значило.
– Лорд Кустио отчасти прав, – говорю я. – Я сожалею, что, торопясь разоблачить его, не предъявила доказательства, чтобы совет мог вершить правосудие.
– Тогда зачем вы тратите наше время на беспочвенные обвинения?
– Они не беспочвенные, и у меня были причины для спешки, – парирую я. – Вы должны заключить Кустио под стражу немедленно, прежде чем он вмешается в следствие.
– Мы ничего подобного не долж…
– Если будет доказано, что я права, вас обвинят в халатности.
– Если бы это могло быть доказано, этого разговора бы не было.
Я вздыхаю и пытаюсь успокоиться.
– Милостивые советники, я смиренно прошу вас дать мне один день. Поместите лорда Тарезимского под заключение, настолько мягкое, насколько возможно, всего на день, и если за это время я не смогу предоставить вам доказательств, то подчинюсь воле вашего суда.
А значит, тюрьма, значит, полная потеря свободы. Я поднимаю голову. Члены совета переглядываются. Высокомерный взгляд Кустио я игнорирую.
– Я невиновен перед лицом закона, – напевно протягивает Кустио. – Обратного вы не докажете. Зачем же тратить время? Мияра должна подчиниться воле закона сию минуту.
Советница, которая больше всех пыталась остановить Кустио, встает.
– Ввиду серьезных обвинений совет дарует вам один день на то, чтобы собрать доказательства. Возвращайтесь завтра в это же время или будете судимы за неуважение к совету. – Она поворачивается. – Лорд Кустио, прошу следовать за мной.
Мой враг из совета пристально смотрит на меня. Неужели его ненависть ко мне и лизоблюдство одержат верх над самосохранением? Если он все еще уверен, что Кустио выиграет… Я не могу полагаться на то, что этот временный арест спасет меня от козней Кустио.
– Это неслыханно, – заявляет Кустио, будто лишь слегка раздражен, а не всерьез напуган.
Я снова оглядываюсь на Дэниела, но он не смотрит на меня. Уже сдался. Наше время вышло. Я поворачиваюсь на каблуках и говорю Глинис:
– Найди Ристери с Лорвин и скажи им ждать меня на месте, где мы вчера вышли.
– Что, во имя всех духов, произошло? – рявкает Лорвин по приходе.
Ристери замкнулась и молчит, не желая слышать ответ, не желая даже смотреть на меня, только искоса кидает взволнованные взгляды. Энтеро же, напротив, так и сверлит глазами, словно хочет понять, не выжила ли я из ума. Ответ: выжила.
– Пришлось уйти прямо с экзамена, получается, я его не сдала, – говорю я, и Ристери с силой втягивает воздух.
– Что еще? – резко спрашивает Лорвин.
– Технически Кустио ничего не нарушил, – отвечаю я.
– Ты издеваешься? Он…
– Я знаю, что́ он сделал, – говорю я. – Он нарушил дух закона, но не букву, а в суде играет роль только последнее.
– Я посмотрю, ты нахваталась умных слов от дорогого Дэниела, – говорит Лорвин.
– Мы не…
– Ах, как жаль, что нам ничего с этим не поделать и чертов закон не позволяет…
– Лорвин, прекрати.
– Я тебе поверила! – вопит она. – Ты сказала, что со всем разберешься, а теперь мы ничего не добьемся? Или еще хуже: всего лишимся? Я не…
– Ты заткнешься или нет?! – не выдерживаю я.
– Прошу прощения?
Конечно же, мне никто не верит, да и с чего бы? Я подвела их уже несколько раз.
– Кое-что в наших силах, – говорю я, – и я не отступлю. Но мне нужна ваша помощь.
– О, ну делись своим гениальным планом, – усмехается Лорвин.
– Ты можешь просто ее выслушать? – негодует Ристери. – Вдруг все не так плохо, как ты думаешь? Если у нас получится…
Смешок, сорвавшийся с губ Лорвин, звучит как удар хлыста.
– И это ты мне говоришь? Ты за всю жизнь ни разу никого не выслушала.
– Я не…
– Ты прекрасно знала, что за тип твой отец, и что ты предпринимала? Таскалась на поиски сокровищ, будто они кому-то сдались?
– Я просто хотела помочь, – тихо отвечает Ристери. – Что еще мне было делать?
– Слушать! – кричит Лорвин.
Я встаю между ними:
– Довольно.
– Поверь, я только начала, – говорит Лорвин.
– Какая жалость, потому что я не закончила, – говорю я нейтрально, дружелюбно, и это наконец-то привлекает внимание Лорвин. Она делает шаг назад.
Я смотрю в глаза Ристери:
– Ты знала, что за человек твой отец, но не знала, чем он занимается. Ты не лезла в его дела, потому что боялась получить ответ.
– Но я бы ничего не смогла сделать! – выкрикивает Ристери. – У меня едва есть свобода…
– А у людей в Катастрофе ее нет, – говорю я. – Ты могла начать следствие от лица знати. Могла собрать доказательства. Могла помешать ему. Чтобы успокоить совесть, ты убедила себя, что все не так плохо, а теперь мы ни за что не узнаем, что бы ты могла изменить, потому что даже не пыталась.
Ристери пятится.
– А ты, – говорю я спокойно и пугающе нежно, обернувшись к Лорвин, – ты каждый раз сдаешься,