— Мне плевать, что ты там себе напридумала в своей юридической башке. Сейчас мы будем проверять твою рентабельность на верность. По-взрослому. Пошли.
Он не повел её в спальню. Он потащил её вниз, в технические помещения подвала, мимо постов охраны. Седой, стоявший у лифта, проводил их тяжелым, сочувственным взглядом, но не проронил ни слова. Внизу, в бетонном бункере, где пахло сыростью и маслом, на стене горел огромный монитор. На экране была картинка с камер наблюдения в режиме реального времени.
На какой-то заброшенной промзоне на окраине Москвы, в центре пустого, продуваемого ветром цеха на коленях стоял человек с мешком на голове. Руки связаны за спиной. Рядом с ним стоял боец Азара, держа пистолет у его затылка.
— Это твой контакт от Сокольского, — прохрипел Азар, прижимая Милу спиной к своей груди и обхватывая её шею ладонью. — Майор, который передавал тебе «приветы» от генерала. Нажми на кнопку на пульте, Мила. Подтверди, что ты со мной. Дай команду закончить этот цирк.
— Нет… Азар, пожалуйста, не надо… — Мила задрожала всем телом. — Он просто курьер! Он выполнял приказы!
— Ты либо со мной, либо в расход вместе с ним, — он грубо развернул её к себе, впиваясь пальцами в плечи. — Выбирай. Прямо сейчас. Или ты его обнуляешь и доказываешь, что ты моя до мозга костей, или я решаю, что ты — отработанный актив. А я не держу мусор в своей постели и не делюсь планами с предателями. Жми!
Мила смотрела на экран. Она видела, как палец бойца на мониторе напрягся на спусковом крючке. Секунды тикали в ушах, как удары кувалды. В этот момент в ней боролись два полярных чувства: дикая, исступленная ненависть к Азару за то, что он вынуждает её к этому, и пугающее, первобытное признание его правоты. Он был её единственной реальностью. Все остальные — Сокольский, Тагир, отец — только использовали её.
Она нажала на кнопку связи.
— Делай, — голос её был чужим, мертвым, словно доносился из могилы.
На экране вспыхнуло и погасло. Фигура на коленях завалилась в сторону. Монитор пошел рябью и выключился. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Азара.
— Вот так, — прошептал он, и его голос внезапно потерял ярость, став пугающе нежным. Он зарылся лицом в её волосы на затылке. — Теперь ты окончательно замазана в моей крови, куколка. Теперь Сокольский для тебя — враг номер один. Теперь ты принадлежишь только мне. Без вариантов. Без пути назад.
Он рывком развернул её и притянул к себе, его прикосновение было жестким и собственническим. Это не было любовью, это не было даже страстью в обычном понимании. Это был акт экстренной «спайки» двух изломанных существ. В сыром бетонном бункере, среди запаха смерти, Азар держал её с такой остервенелой силой, словно пытался выжечь из неё саму возможность когда-либо снова подумать о предательстве.
— Ненавижу тебя… — прошептала Мила, впиваясь ногтями в его татуированные плечи, чувствуя, как под кожу забивается его запах, его суть. — Ненавижу, ненавижу, будь ты проклят…
— Да, куколка, — хрипел он в ответ, вбиваясь в её сознание. — Ненавидь. Но только меня одного. Больше ни одного мужика в этой жизни у тебя не будет. Я твой рай, я твой хозяин и твой личный ад. Ты это поняла⁈
— Поняла… хозяин… — выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут слезы, а тело, вопреки здравому смыслу, плавится в его руках от запредельного, греховного напряжения.
В эту ночь, Мила Белова окончательно умерла как свободный человек. Она стала соучастницей. Она стала Тенью. Азар поднял её на руки, прижимая к своему раненому плечу, и в его взгляде больше не было подозрения — только бесконечная, больная одержимость.
— Завтра Сокольский придет в офис за ответом, — прошептал он, поднимаясь по лестнице. — И ты встретишь его с улыбкой. Мы выпотрошим этого борова вместе, Мила. До копейки. До последнего порта.
Мила закрыла глаза, зная, что впереди новая бездна. Но пока он сжимал её так крепко, она чувствовала: в этом безумном мире это и есть её единственная, искаженная форма безопасности.
— Да, куколка, — хрипел он, вбиваясь в неё до самого предела. — Ненавидь. Но только меня. Больше ни одного мужика в этой жизни у тебя не будет. Я — твой рай и твой личный ебаный ад. Поняла?
— Поняла… хозяин… — выдохнула она, сдаваясь на милость победителю.
В эту ночь Мила окончательно поняла: она больше не игрушка. Она — соучастница. И путь назад, к «чистой» жизни, для неё закрыт навсегда. Она растворялась в нем, принимая его матерную агрессию как единственную правду, доступную в этом жестоком мире.
Когда Азар поднял её на руки, чтобы отнести наверх, он прошептал:
— Завтра Сокольский придет за ответом. И ты скажешь ему то, что я прикажу. Мы выпотрошим этого борова вместе, Белова.
Мила закрыла глаза, прижимаясь к его раненому плечу. Она знала, что за этим «вместе» стоит новая бездна. Но пока его сердце билось в унисон с её, она была готова падать.
Глава 23
КРОВЬ — НЕ ВОДА
Москва за окнами пентхауса напоминала разворошенный муравейник, залитый неоновым светом и припорошенный колючей снежной пылью. Внутри квартиры на Остоженке стояла такая тишина, что Мила слышала собственное сердцебиение — рваное, неритмичное, как у загнанного зверя. После «проверки на износ» в подвале особняка, где она собственноручно поставила точку в жизни человека Сокольского, её мир окончательно сузился до размеров этой золотой клетки.
Азар уехал в порт еще на рассвете. Там снова начались «терки» с остатками группировки Тагира, и его ярость требовала выхода на легальной или не очень территории. Мила осталась одна, если не считать Седого, который тенью караулил у дверей, и бесконечных камер, следящих за каждым её вздохом.
Она сидела в своем домашнем офисе, когда в тайнике кресла завибрировал телефон. Это был «призрак» из её прошлой жизни — старый аппарат, который она чудом утаила. На экране высветилось сообщение: «Белов в критическом состоянии. Попытка самоубийства. Клиника „Тихий берег“, реанимация. Ждем только вас».
Милу прошиб холодный пот. Алексей Белов. Человек, который продал её за долги. Человек, который стал причиной её личного ада, снова тянул к ней свои дрожащие, слабые руки из