— Он и есть, — сказал ему Агафонов. — Мы двое. На какой платформе поезд? Сейчас сядем или походим? Поставим только раньше на место чемоданы.
Поставили вещи в пустом купе второго класса. К удивлению Келлера, материя не была ободрана с диванов и стекла целы.
Агафонов посмотрел в коридор вагона и вернулся в купе.
— Ну вот, как было условлено: часть при посадке в поезд, а другую после переправы через Сестру-реку.
И он захрустел новыми бумажками. Прошлись вдоль поезда и сели снова в вагон.
— Не доезжая до Белоострова, — необыкновенно певуче, будто он рассказывал сказку, сказал их проводник, — войдут дозорные, чтобы бумаги ваши проверить и на их основании — вашу личность. Прошу вас, не имейте на этот счет никаких опасений. Все это будет произведено для видимости, никак того не более. Ваш братец и князь, с ним путешествовавший, остались вполне довольны. Никакого беспокойства и опасности, только как видимость, но никак не настоящее.
«Поет-то, поет как! — подумал Келлер. — Должно быть, ярославец»…
…Все медленнее передвигая похожие на ноги стрекозы шатуны и поршни и как бы сдерживая их, подкатил высокий и узкий, с деревянной решеткой-снегоочистителем, «финляндский» паровоз к какой-то станции. Платформа была освещена лишь ручным фонарем, который держал начальник станции. Сошло два человека с мешками и скрылись в темноте.
«Недавно здесь было полным-полно барышень и гимназистов. Почему-то гимназистов, — подумал Келлер. — В Петербурге военные и студенты, а только выедешь за черту города, сейчас гимназисты! То же и в провинции. Они держатся совсем как взрослые, так сказать, и.д. студента. Свободная любовь, стихи»…
Им стала одолевать дрема.
Поезд тронулся и постепенно стал развивать ход. Келлер встрепенулся. Высоко светила луна, и в зеленом свете ее уносились финляндские леса. Навсегда или на время. Кажется, навсегда. Тоска. Позади него оставался дорогой умирающий, которого ничто не спасет. Ничто. И этот умирающий был не только дивный город, друзья, карьера и любовь. А это был он сам, прежний Келлер. Была его прежняя жизнь.
«Та-та-та, тарара-тарара» (на стрелках), — стучали колеса вагонов.
Стучали, как раньше, когда везли на дачу в Териоках, к морю, к озерам Гаук-Ярви, Тауки-Ярви, к безопасным призракам Калевалы на фоне белых ночей. Но теперь этот стук переходил в торжественно-грозную мелодию похоронного марша. Такое чувство, точно выбежал в одном белье из охваченного пламенем дома.
На месте прежнего Петербурга будет новый город, может быть, с иным названием. Новые здания. (Келлеру представились нью-йоркские небоскребы). Но какой чужой!
Вроде Лос-Анджелеса (он его никогда не видел) или города на Марсе. И то, что раньше составляло содержание его жизни, будет небрежно вычерпнуто, как ложкой из огромного чана, в котором начинает вариться это страшное варево. Вот сидит Микула Селянинович, огромный, уперся головой в серое северное небо. В грязной оборванной шинели, распоясанный, в худых сапогах, замазанных илом Мазурских болот, стоптанных на Карпатских перевалах, потерявший веру в Бога под разрывами «чемоданов» и пулеметным дождем, обросший, завшивевший в окопах, он сидит теперь перед громадным чаном и варит с угрюмой улыбкой колдовское зелье. Он останется. Он один. А как раньше униженно молил он: землицы, землицы бы! И в ногах валялся.
Теперь он один. Пока. Потом придут другие и станут учить его варить борщ из топора.
«Ну а я? Какова моя доля? Пойду туда, куда меня пошлют те, кому и в кого я не верю. Пойду, наверное, для жертвы. Пойду и на смерть, и на муки. И тогда порвется тоненькая нить от одного сердца к другому. Какой кошмар! И Агафонов пойдет. Захочет отбить свое: парады и красный мундир с серебром. Но, может быть, клевещу?
…По-видимому, меня будут посылать курьером, для связи.
Ползком, между кустов, тростников, по болотам. Много болот под Петербургом! Будет хотеться жить, уцелеть… Это можно себе представить довольно ясно… Украдкой возвращаться в свой город, как вор… Обязательно загляну и к Ли, и к себе. На минутку! И опять скроюсь…»
Неожиданно поезд стал останавливаться, мягко сдавливая буфера. Близко стукнул ружейный приклад, один, другой… Кто-то громко высморкался. Из вежливости и перед важным служебным делом. Вошли четверо. Четвертый — начальник. Маленький, щуплый. Длинные рукава шинели. Бывший приказчик, должно быть. Делец новейшей формации. Востроносенький, в очках в железной оправе. Редкие усики. Мышиная физиономия. Он обменялся взглядом с проводником.
— Ты стой здесь, товарищ, у входа, — обратился он к одному из красноармейцев, громадному, костлявому, с детским, глупым лицом. Детина вытянулся. Штык едва доходил ему до подбородка. — Ваши бумаги, граждане!
Он мельком бросил взгляд на показываемое ему Агафоновым.
— Все в порядке. А, Павел Михайлович! — сказал он весело проводнику, будто только теперь заметил его, не зная, что встретит, — вы какими судьбами? В трактир опосля придете? Ну, пока счастливо оставаться!
Опять стукнули приклады, и красноармейцы ушли.
— Белоостров, Бе-ло-остров, — послышались голоса кондукторов.
Совсем как «тогда»!
Было ли это действительно необходимо или только для виду, но Агафонову и Келлеру было предложено сладкоголосым проводником подождать на террасе какой-то дачи, пока не снесутся с белой финской властью.
— Посидеть смирненько, не обнаруживая своего присутствия. Курить можно.
Оба закурили. Агафонов — английскую папиросу, Келлер — русскую толстенькую, с картонным мундштуком. У него это была последняя в коробке. Папиросы «Сэре» Колобова и Боброва. Бог его знает, когда снова купит! А может, и никогда? Всякая мелочь лезет в голову!
Кругом тихо. Садится туман. Осторожно падают с крыши террасы холодные капли. Дачка-то неважненькая! Много таких понастроено здесь. Летом они оживлялись. Бездетные редко когда переезжали. По утрам — крики разносчиков и Шопен. Возвращались к завтраку с мокрыми простынями с купанья… Любительские спектакли. Флирты с девицами и матерыми сорокалетними дачницами опасного возраста…
— Господа, — тихо раздался голос Павла Михайловича, — все готово к приему. Пожалуйста! Прошу только, ради Бога, соблюдайте необходимую тишину.
Взяли чемоданы и пошли к реке. Было очень грязно, ноги месили. Облачко тумана повисло над Сестрой-рекой. Снизу донесся осторожный хриплый голос:
— Тута сходить.
Спустились по скользкому обрыву. Чемоданы стучали по ногам. В темноте не видно было, сколько народа на берегу. Но чувствовалось, что много.
«Пайщики предприятия, — подумал Келлер. — И какие все вежливые! Вот кто-то толкнул и сказал „извиняюсь»».
Маленькая лодка ходила на тот берег по тонкому железному канату. В нее сели Павел Михайлович, Агафонов, Келлер и один красноармеец. Чуть скрипя тросом, зашумела лодка. Молчали. Скоро послышались