— С благополучным переездом, господа офицеры! — пропел Павел Михайлович.
Агафонов поднялся на высокий берег.
— Получайте остальное, — обратился он к проводнику и вынул деньги.
— Коменданти Райайоки, — сказал высокий финн. — Ната коменданти итти. — И замолчал. Потом добавил: — Тва километра. Ната сичас.
— Стойте, друг любезный, — сказал Агафонов. — Там, на террасе, я забыл свое непромокаемое пальто. «Бербери». Жалко его бросать. Послушайте, нельзя ли этого орла послать? Орел! — остановил он маленького красноармейца, — смотайся туда, на дачку, где мы ожидали, принеси мне оттуда пальтецо.
«Орел» послушно направился к лодке.
— Будет доставлено, разумеется, — радостно запел Павел Михайлович. — У нас все чисто, без обману, в чужом не нуждаемся. Сейчас привезет.
Он пожал руки и скрылся, добавив:
— Так вы, пожалуйста, рекомендуйте, если кому понадобится.
— Вот видишь? — сказал Агафонов. — Он поехал за моим пальто. Образец коммерческой честности. Какое уважение к деньгам! Ему хочется еще перевозить, чтобы заработать еще. Заметь, уважение к деньгам, но никак не к личности. А попробовали бы мы переправляться на свой страх. Вот бы озверели эти господа на русской стороне! Пальба, ругательства, крики… Представляешь? Да и на этой стороне тоже недурненько было бы. Этот самый, что просит идти к «коменданта» — палил бы и он. Ничего бы не спасло. Никакие мольбы.
Они оба помолчали. Чуть светились в тумане русские огоньки Белоострова. Давно не испытываемое спокойствие стало овладевать Келлером. Будто из львиной клетки чудом выбрался. Но затем, сначала тихонько, потом все сильнее и настойчивее, как начинающаяся зубная боль, стала проникать в сознание колющая мысль: начало! Только начало! Первая глава новой жизни. Открыта первая страница, остальные даже не разрезаны…
С полуголых мокрых березок падал дождевыми каплями туман. Журчала быстрая Сестра-река. Тихо переговаривались финские солдаты. Вернулась лодка с русского берега. Маленький красноармеец принес Агафонову пальто «Бербери».
Подняли чемоданы и пошли по неудобному из-за очень выступающих шпал полотну к мерцавшей вдалеке желтым огоньком станции.
Райайоки. Там — «коменданта».
Глава V
Показался низкий силуэт железнодорожной станции Райайоки. Келлер не помнил совсем этой маленькой станции. Значит, не замечал раньше, когда проезжал по Финляндской дороге.
В маленькой комнате направо от входа, за столом, освещенным керосиновой лампой, сидел офицер в финской форме. Увидев пришедших, он приподнялся и выпрямился. Агафонов и Келлер представились.
— Эльвенстад, — и офицер крепко пожал им руки. — Бывший офицер Императорской армии, пятого драгунского полка. Прошу сесть. Вы оттуда? Этим путем бегут редко, больше через залив на лодках, а зимой на санях. Курите?
Он предложил папиросы из коробки, на которой было что-то написано по-фински.
— Ну как там, организуется все-таки? Не верю, что будет толк. Латыши и матросы, на всю Россию не хватит. Латыши, к тому же, в скором времени перекочуют к себе.
— А как у вас, то есть в Финляндии? — спросил Келлер.
Эльвенстад зорко посмотрел на него.
— У нас все хорошо. Разбили красных. «Шюц-Кор», добровольческая организация. Никто не уклоняется. Будете в Гельсингфорсе, увидите развод караула на Эспланадной. Кто несет караул! Есть люди пятидесяти лет и больше даже. Сами увидите. Да, господа, вы мне простите, я лично у вас бумаг не буду спрашивать, но в Териоках у вас их посмотрят. Это главный барьер перед въездом в страну. О вас, вероятно, уже дано туда знать.
— Дано, — ответил Агафонов.
— Кроме того, я вас помню по войне. Вы лейб-ка-зак? Мы вместе стояли в Калищах.
— Да, да, как же! — весело отозвался Агафонов. — Мы, вы и первая гвардейская артиллерийская…
Ночевать некуда было пойти, приходилось провести ночь на скамейках, стоявших в маленьком темном зале. Эльвенстад щелкнул шпорами, простился и ушел, оставив догорать на своем столе лампу, чтобы светлей было в соседнем зале.
Кроме них, был там еще один человек в тулупе и бараньей шапке. Он сидел так, что на него падал свет лампочки из соседней комнаты и играл на редкой бородке его еще молодого лица. Он спал или притворялся спящим.
Потянулась долгая ночь, первая за границей. Не успел Келлер закрыть глаз, как им овладел кошмар: длинный монах-утопленник. Вода стекала с него ручьями. Таким он его видел, когда поехавшие на рыбную ловлю матросы с «Азова» вытащили сетями несколько связанных между собой трупов монахов из Соловков.
Он тяжело сел на скамью, стараясь отдышаться. Затем его глаза сомкнулись снова, и глубокий сон унес его в далекое прошлое.
Странный сон! Он увидел самого себя со стороны. Молодым студентом в физиологической лаборатории… Через полчаса лекция, надо успеть подготовить опыты. Лягушка с вытянутым на сторону легким, ущемленным между предметным и покровным стеклышками на столике микроскопа; собачьи легкие помещены под стеклянный колпак, из которого выкачан воздух, — все это уже было готово. Оставалось усыпить кролика, сделать ему трахеотомию, отпрепарировать блуждающий нерв и подвести под него электроды.
Кролик, нежно-белого цвета, с желтоватыми от пребывания в клетке лапками, был уже на станке. Келлер приставил к его зажатой в намордник мордочке с оскаленными зубами маску и накапал хлороформу. Кролик сразу стал биться так сильно, что поднимал черную доску, к которой был привязан. Келлер прибавил еще хлороформу.
— Не хочу, оставьте меня, — вдруг сказал кролик тоненьким, как у ребенка, голосом. — Что я вам сделал?
Келлер не удивился тому, что кролик заговорил. Но вдруг оказалось, что кролик — необычайно дорогое для него существо, которое нужно во что бы то ни стало спасти.
— Но это необходимо, ты не понимаешь, ведь профессор читает сегодня иннервацию дыхания. Опыт необходим.
— Смотри, какой я беленький, — плакал кролик, — я слабенький, оставь меня, не режь, прошу тебя во имя всего, что тебе дорого в жизни!
В это время в операционную вошел служитель Михаил и подал Келлеру на эмалированной тарелке ланцеты. Келлер взял один и дрожащей рукой провел им сверху вниз по выбритой шее кролика. Кролик отчаянно завизжал и крикнул: «Ты погибнешь!»… На его месте была Ли. Она билась в рыданиях, лежа на черной доске. Подошел матрос с ленточкой «Севастополь». «Ваши бумаги», — обратился он строго к Ли. Засвистел паровоз.
Келлер проснулся. Его лоб был в поту, сердце колотилось. Свет зарождающегося дня брезжил сквозь стеклянную дверь вокзала. На полотне, тяжело передвигая поршни, пыхтел высокий паровоз…
Агафонов расхаживал по перрону с молодым человеком в тулупе.
Келлер подошел к ним. Молодой человек был толст, слишком толст для своего возраста. Ему нельзя было дать больше двадцати трех лет. Щеки его желтоватого припухлого лица были покрыты нежной, не знавшей бритвы растительностью. Бровей не было, взамен их —