— Познакомьтесь, господа, — сказал Агафонов.
— Князь Сольский, — вежливо поклонился молодой человек. — Мы с вами переправились в одно и то же время, кажется. Как это все было ужасно! Знать, что жизнь зависит от усмотрения проводника… Моя мама невероятно волнуется, должно быть. Она в Петербурге пока. Ее должна переправить та же организация, что и меня. А папа уже в Финляндии. У нас под Выборгом имение. Он там сейчас.
«Мама» и «папа» резнули ухо.
«Как смешно, когда такой слон говорит „мама»».
— Я хотел бы скорей сбросить этот тулуп, — продолжал князь, — мне в нем неудобно.
Тулуп был новешенький.
— Вы знаете, что я вам скажу, — обратился Келлер к нему. — По-моему, вы сделали большую ошибку, надевши его. Маскарад неправилен по существу. Вы едете в Финляндию, значит, если уже переодеваться, то так, чтобы это оправдывалось обстоятельствами. Вам нужно было надеть меховую финскую шапку, короткое пальто из бобрика и высокие остроносые сапоги, как носят финны. Рукавицы еще — вот как вам надо было одеться, если уж вы это еще нашли необходимым. А то вы вдруг таким ярославским мужичком! Кто вам поверит? Впрочем, теперь это все безразлично. Границу перешли, и слава Богу!
— Почему? — сказал молодой князь несколько обиженно. — Мне кажется…
— А что вы думаете делать дальше? — спросил Агафонов.
— Я? — спросил князь удивленно. — Как вам сказать… Воевать я не буду, я еще не отбывал воинской повинности, так что… понимаете? — он шутливо шаркнул ногой. — Нет, я думаю весной жениться. На своей кузине, — добавил он, рассмеявшись на «о». — Хо-хо-хо.
— Вы смеетесь, как старый дипломат, — сказал ему Агафонов.
— Может быть, — вежливо согласился князь, — у нас с материнской стороны все дипломаты. Однако нам пора, пожалуй, грузиться в поезд.
Они вошли в пустой, только что прибранный вагон.
Поезд будто ждал их, сейчас же тронулся. В пути князь много рассказывал про свою жизнь. До последнего класса правоведения у него был гувернер.
— Понимаете теперь, как мне тяжело было оказаться одному с проводником, которому я к тому же не вполне верю, в эту ужасную ночь?
— Да чего вы боялись, — сказал Агафонов, — ведь вы бы его животом могли бы задавить, если бы прилегли на него хорошенько!
— Хо-хо, — опять рассмеялся молодой князь, — вы любите шутить, полковник!
Когда прибыли в Териоки, моросил дождик и было сумрачно. Большая шоссейная дорога от вокзала к морю была покрыта липкой грязью. На ней было довольно большое движение. Повсюду слышался русский язык, совсем как во время летнего сезона, когда Териоки наводняются приезжими петербуржцами.
Агафонов, Келлер и Сольский пошли к коменданту для получения пропуска.
Комендант оказался бывшим егерем, то есть служил в немецких егерях и был, следовательно, немецкой ориентации. Он был высок ростом для финна, тонок, и узкий мундир сидел на нем совсем как на немецком офицере. Он прошел куда-то из своего кабинета по зале и опять вернулся обратно, чуть слышно звеня шпорами. Он не снимал фуражки, тоже немецкого образца (задний край приподнят). В глазу у него был монокль.
— А знаешь, что это Линдгольм? Он был присяжным поверенным во время войны. Я его где-то встречал, — сказал Агафонов, у которого была удивительная память на лица.
Несмотря на то что в зале ждало много народа к моменту их прихода, Линдгольм вызвал их раньше других.
Возможно, что сыграл роль и княжеский титул их спутника.
— У меня о всех вас имеются уже сведения, — сказал он им, — так что вам не придется сидеть в карантине две недели, как другим. Но в Гельсингфорсе вы уже, пожалуйста, зайдите к губернатору и исхлопочите себе разрешение.
Он встал, щелкнул шпорами и приложил к козырьку руку.
Аудиенция была закончена, они могли ехать дальше.
Глава VI
Два великана из красного гранита держат матовые, в человеческий рост, фонари на фасаде Гельсингфорсского вокзала.
У их ног не так давно бушевала черная толпа революционных матросов русского флота, и присланные откуда-то неизвестные, переодетые в форменную одежду, выкликали имена офицеров, подлежавших смерти. Толпа шумела, и осенний ветер развевал длинные ленточки матросских шапок.
Финские рабочие, их жены и любовницы опоясывались пулеметными лентами и обучались управлению пулеметами…
Маннергейм собирал свои силы на севере Финляндии, адвокаты, врачи, инженеры, купцы и студенты стекались под его знамя в поездах, в санях, на лыжах, с охотничьими винтовками и пукко… Однажды на горизонте показалась германская эскадра и спустила десант. Судовые орудия проделали огромные бреши в некоторых домах Скатудена и в фасадах фабрик пригорода.
На Бульвардсгатан выросла братская могила немецких моряков, пришедших на помощь белым финнам.
Но в конце октября 1918 года, когда Келлер и Агафонов сошли с перрона вокзала на площадь, все уже было тихо в умиротворенном городе, и великаны из красного гранита спокойно держали свои матовые фонари-шары, зная, что ни пуля, ни осколок снаряда не разобьют их.
В ресторане отеля «Социететс-Хюзет», куда зашли Келлер и Агафонов, сидели офицеры, солдаты и матросы. Несколько дней назад произошла революция в Германии, но не было ничего похожего на то, что было в России.
— Другая культура, брат, — сказал Агафонов. — Люди без надрыва. К тому же им нужны сейчас офицеры, без которых трудно вернуться домой. А хороши солдаты, — добавил он тоном знатока, оглядывая чисто выбритых и хорошо одетых людей.
Атмосфера, однако, казалась довольно напряженной. Матросы и солдаты оставались в том же помещении, что и их офицеры, не отдавали чести и держались хотя прилично, но чрезвычайно независимо.
— У меня нет ни злорадства, ни огорчения из-за их судьбы, — сказал Келлер, подумав немного и старательно размазывая шарик масла на горячий выборгский крендель. Он не досказал всего того, что думал. Ему вспомнился «Человек в серых очках» Тургенева. Человек, предчувствовавший политические кризисы и их разрешения. Сейчас он с необыкновенной остротой чувствовал в себе самом этого человека, который говорил ему: напрасные жертвы, напрасные попытки, все равно ничего не выйдет. У них — да. У финнов и у немцев. У них выйдет, а у нас нет!
«Значит, остается одно, — говорил сам себе Келлер, — покорно пойти на заклание, принести в жертву самого себя. Хорошо, пусть так и будет! Я устал и не могу больше. Но, Господи, я так мало виноват в происшедшем, так мало пока получил от жизни! Я только готовился вступить в нее и до сих пор только учился. Мои предки не имели рабов, не имели грандиозных предприятий, ни о какой эксплуатации не может быть речи. Я сам не устраивал дебошей,