— Мы сейчас идем, может, свою голову сложить за свободу, — продолжал голос.
Гармошка смолкла.
— Это, товарищи, надруганье, можно сказать, над нами. Любоваться мы, значит, должны этим позором для Красного флота?
— В воду его, — отозвался кто-то, нерешительно пока. — В воду, в воду! — крикнуло несколько голосов.
Из толпы вышел небольшого роста матрос, с ленточкой «Севастополь». Бывший толковый унтер-офицер, по-видимому, как определил Келлер, с подчеркнутым хладнокровием оперся локтем о планшир.
— Вы куда едете сейчас? — спросил матрос.
— По казенной надобности, — ответил Келлер и затянулся папиросой.
— Разрешение есть?
— Есть.
— Покажите!.. — Здесь нет подписи Чрезвычайного комитета по борьбе с контрреволюцией, — сказал матрос тоном придирчивого экзаменатора.
— Скажите, я не знал, — сказал Келлер, ложно оживившись, — я полагал, что достаточно судового комитета. Впрочем, с кем имею честь говорить?
— Что там еще валандаться, — сказал какой-то матрос, по виду кочегар, — в воду иво, чего там! — и вытер себе пальцем нос.
— Позвольте, я уж сам, товарищи, — обернулся к толпе матрос с «Севастополя» с недовольным видом. — Прошу не вмешиваться в мои функции. А так, если каждый станет выступать… с кем имеете честь? Товарищ председателя Чрезвычайного комитета с вами говорит.
И он отступил на шаг, любуясь эффектом.
«Любит иностранные слова, на этом и возьму его», — подумал Келлер.
— Видите ли, товарищ, при данной концепции я никак не могу оказаться ответственным лицом. Новое распоряжение, несомненно, еще не декретизировано, иначе у нас на корабле об этом было бы известно.
Келлер выждал немного. Матрос мучительно старался распознать — была ли в ответе Келлера насмешка или он говорил серьезно.
— В воду! — воплем пронесся чей-то истерический голос. — Мы из-за его проклятого адмирала погибать будем!
— В воду, в воду! — заревела толпа.
Ледокол только что прошел Лесные Ворота. Впереди направо неподвижно застыл на воде большой буй с решеткой вокруг фонаря.
«Прыгнуть в воду самому?.. Побольше остаться под водой?.. Стрелять будут беспорядочно и не целясь… Заплыть за буй с другой стороны и ухватиться за решетку?.. Может быть, пройдут мимо. Пьяные!»
— Я полагаю, что вы как представитель молодой власти особенно должны отстаивать свой авторитет, — сказал он тихо матросу, — иначе получится нонсенс.
Матрос успокоительно мигнул: не беспокойтесь, дескать, не допущу беспорядка.
— Товарищи, — обратился он к толпе, — если самосуд, я сейчас снимаю с себя должность, потому что это непорядок, и ставлю такую альтернативу: либо соблюдение тишины, либо скидаю власть.
Толпа притихла. Высокий кочегар под обаянием великолепных слов приоткрыл рот и замолчал.
Ледокол входил в канал. По сторонам побежали высокие, поросшие травой и покрытые деревьями дамбы.
«Вот тут-то совсем хорошо в воду прыгнуть. Можно затем бежать по дамбе, спрятаться», — неслись у Келлера мысли.
— Я особенно подчеркиваю тот факт, что я еду по казенной надобности, — сказал он значительно матросу. Как-то почувствовал, что наступил психологический перелом. — Для своего корабля.
— Во всяком случае на берег вы не сойдете, — заявил матрос, чтобы не сдаться.
— Я протестую на законном основании, — ответил Келлер с подчеркнутой вежливостью, — но обещаю, что в следующий раз не премину зайти в ваш комитет. Теперь-то я не смогу оправдываться незнанием закона.
Матрос повернулся и отошел. Ему нечего было добавить.
Через несколько времени, как будто нерешительно, ударила гармонь. Потом разошлась, и полилась плясовая. Под такие звуки не хочется убивать.
«Спасен», — подумал Келлер и провел рукой по увлажнившемуся лбу.
Коленки слегка дрожали.
Показалась Английская набережная. Ледокол катился по инерции, легко преодолевая течение. Не доходя Николаевского моста, против особняка князя Кочубея, он ошвартовался. Готовили сходни, на борту толпились матросы. Борцы на фронт против Колчака. По привычке, которой не могла искоренить даже фантастическая революционная свобода, они подтягивались, перейдя с ледокола на набережную, и выстраивались в две шеренги.
Они проходили мимо Келлера, который так легко мог бы стать их минутной жертвой, совсем не замечая его. Не было сомнения, что он располагал полной свободой. Он задержался немного, чтобы узнать, кого ждут. Ожидание длилось недолго. Со стороны Благовещенской мягко и медленно подкатил большой черный лимузин. Келлеру бросилось в глаза поразительно бледное лицо сидевшего в нем человека с маленькой черной эспаньолкой и в золотом пенсне. Глаза на этом лице смотрели беспокойно и неуверенно.
Матросы вытянулись и замерли.
Келлер спокойно спустился по сходне и свернул по набережной на Николаевский мост. Сильный ветер с Невы гнал мелкие снеговые пушинки, таявшие при соприкосновении с мостовой.
На углу Кадетской линии и Николаевской набережной он сел в трамвай, переполненный людьми в солдатских шинелях. Повис вместе с другими на ступеньке площадки. Разбитый прицепной вагон дребезжал и невероятно тряс. Без конца тянулся Меншиковский дворец — кадетский корпус.
«Завтра надо многое сделать. Приготовления к бегству. А главное, это страшное прощанье. Прощанье с Ли. Скорее бы к себе, посидеть, обдумать все один на один, никем не тревожимый. Обдумать, сообразить!.. Тучков мост… Дворец Бирона… Белые ночи так хороши были. Не так давно, казалось бы! Студенческие времена. Кто-то свалился… Держись крепче!»
На углу Рыбацкой и Большого проспекта Петербургской стороны он сошел и пошел на Большую Зеленину.
Старый, знакомый путь… Когда дошел до Малого проспекта, налево, в глубине глянуло на него продырявленное снарядами здание Владимирского военного училища.
«До сих пор не заделали брешей. Какая пальба была здесь в прошлом году! Вот и мой дом!..»
Келлер вошел во двор. В надвигавшихся сумерках поблескивали штыки винтовок. Несколько красноармейцев столпились у входа в дворницкую. Проверка домовых книг!
Жена известного петербургского архитектора госпожа Дернау вышла в три часа дня из дома, где она жила с сыном и его женой, на Пермской улице, в двух шагах от Каменноостровского проспекта. Госпожа Дернау была худенькой маленькой женщиной лет семидесяти. Она была в строгом черном костюме, в токе с длинной вуалью, в руках — высокий зонтик. Она закрыла за собой тихонько парадную дверь, осторожно, как заговорщица. К счастью, никто не встретился ей на лестнице. Со счастливой и плутоватой улыбкой вышла она на улицу и засеменила быстрой, старческой походкой по Каменноостровскому, чтобы поскорее сесть в трамвай № 3 на остановке на углу Большого.
Сегодня ей повезло. На кухонном столе она нашла целую кучку денег, этих смешных новых денег, называвшихся керенками.
Прислуга принесла сдачу с рынка. Госпожа Дернау торопливо сжала в кулак целую горсть хрустящих бумажек и скрылась из дому. Наконец-то! Уже неделю ее томили в этом доме, не давая денег. А без них нечего делать. Она знала, что ее считают ненормальной, но ей это было безразлично.
После убийства матросами в Гельсингфорсе ее