Она приоткрыла кулак, зажимавший бумажки. О, как много! Теперь она сможет кататься весь день до изнеможения.
На остановке ей удалось, после легкой борьбы, занять место на площадке, у самых перил. Оттуда было прекрасно видно все. Кто-то в серой шинели без погон наступил ей на край вуали, и она терпеливо ждала, пока тот сам догадается принять ногу. А пока вуаль стягивала ей ток на затылок. Это, конечно, не было важно.
Важно то, что она могла спокойно наблюдать, как неслись торцы, сливаясь при быстром ходе вагона в непрерывную полупрозрачную ткань, как далеко внизу как бы застыли синие волны Невы, как кудрявились вокруг сумеречного раздутого купола Исаакия облака.
Город, безусловно, переменился, не было блестящей публики, это верно, но это же не обязательно. Радость от передвижения оставалась та же. У Сенной площади много народа вышло. Можно было войти и занять место внутри вагона.
В этом вагоне госпожа Дернау оставалась до шести часов вечера, затем стала ездить в № 8 из конца в конец, пока вагон не пошел в депо.
Она немного устала и дремала от времени до времени. Было 12 часов ночи, когда ее попросили выйти из вагона; она встала и пошла, корректная, вежливая, через толпу зубоскалящих по ее адресу кондукторов и вагоновожатых. Ее уже знали. Она шла наугад, как птица летит из Европы в Африку. Конечно, если бы она спросила, ей бы, наверное, указали кратчайший путь, но случилась неприятная вещь. Она совершенно забыла, где живет.
Она шла автоматически, безотчетно ориентируясь по старым и знакомым признакам, даже не доходившим до ее сознания, и шла довольно правильно, потому что через три часа все же нашла себя на Каменноостровском.
Тут силы ее оставили, и она упала без сознания. Когда она пришла в себя, то могла стать только на колени, стать на ноги не могла. В таком положении она оставалась довольно долго, поджидая случайного прохожего, который помог бы ей подняться. Через пустырь, отделявший Каменноостровский от Малого проспекта, доносился вой сдыхавшего от тоски и голода пса. Госпожа Дернау опять попробовала встать, но это ей не удалось.
В это время из темноты вырисовалась идущая ей навстречу фигура человека. Тогда она протянула руки и спокойным голосом попросила помочь ей подняться.
Видно было, что прохожий очень обрадовался встрече с ней, и быстро поднял ее.
— Благодарю вас, — сказала госпожа Дернау довольно сухо и немного пожевала губами. Она не знала, с кем имеет честь.
Прохожий, как бы догадавшись о том, что она думала, поднес руку к козырьку фуражки (он был в форме) и представился: «Лейтенант Келлер».
— Очень рада, — вежливо, но важно сказала госпожа Дернау. — У меня был внук Шура. Моряк. Вы, верно, слыхали? Его убили. Дернау. А теперь я вам буду очень обязана, если вы меня проводите до дому. Я никак не могу найти, где он. Где-то здесь, но не могу вспомнить. Если не затрудню, разумеется.
— Что вы, что вы, ради Бога, я так рад. Вы меня выручаете. У нас в доме берут заложников сейчас, я и бежал, чтобы не влипнуть, и решил проходить до утра. В восемь часов это у них кончается. Я так рад. Обопритесь на мою руку. Вот так. Теперь будем искать.
— Почему это нигде не видно городовых? — сказала госпожа Дернау. — Самое простое было бы спросить кого-нибудь из них.
— Городовых теперь нет, сударыня. Их сняла революция. Вы ведь знаете, что у нас была революция?
— Да, конечно, знаю, — равнодушно ответила она, — но почему нет городовых? Они должны быть на своих постах. Мы были у себя в имении в Ковенской губернии, когда началась революция, нас сожгли, — добавила она несколько обиженно.
Они стали обходить дома, один за другим, звоня в ворота.
Выходили заспанные дворники. Келлер указывал на госпожу Дернау и затем незаметно себе на лоб. Простой народ всегда участливо относится к умалишенным. Действительно, ни разу не случилось, чтобы хоть один дворник выразил неудовольствие, что его разбудили напрасно. Почти все заинтересовывались происшествием, многие даже старались прийти на помощь.
— Вот напротив, в номере 103, живет подобная дама, — сказал бородатый дворник, — показывает, что в таком роде и одеянии. Позвоните там.
Стоял и ждал, пока звонили в 103-м номере, пока отворили и сказали, что нет такой.
Уже два часа продолжались поиски. Оба устали и присели на крылечке какого-то двухэтажного дома.
Госпожа Дернау как воспитанная особа старалась занимать Келлера разговором. Крыльцо, на котором они сидели, приходилось как раз против Геслеровского, на котором столько домов с большими садами, отгороженными высокими, сплошными заборами.
Почти беспрерывно из одного такого сада доносился вой погибающего пса. Тот самый вой, что слышала госпожа Дернау, когда стояла на коленях.
— Удивительно унылый вой, — сказала она растянуто. — Наверное, по покойнику воет. Вообще, такой вой предвещает несчастье. А вы заметили, сколько новых домов появилось в Петербурге? Как хорошеет город. Дом Воейкова, например, — произнесла она, подумав. — Вспомнили, наконец, что фронтон может быть красочным. Но что-то творится в городе непонятное. Я не могу сообразить, в чем дело. Какое-то беспокойство. Странное освещение по ночам. Не могу сообразить. Как вы думаете, а если б я взяла абонемент на трамвайные линии номер 8, 3 и 5? Как вы думаете? — и она хитро на него посмотрела.
Яркие, режущие лучи прожектора вспыхнули в конце проспекта и медленно поползли им навстречу. С грохотом, от которого дрожали стекла, приближался блиндированный автомобиль. Он вползал на Ждановский мост подобно допотопному чудовищу безмерной силы, глупому, но неотвратимому.
— Смотрите, это еще что такое, — сказала госпожа Дернау, — будто марсианин какой-то! — и неодобрительно покачала головой.
Келлер в тоске сжал пальцами голову.
Когда автомобиль с его беспокойными лучами прошел, небо со стороны островов показалось совсем розовым. Сырой свежестью все сильней тянуло с островов, чем ближе к ним приближались. Совсем розовыми казались и далекие купы рощ.
Какой-то человек в солдатской шинели вышел из поперечной улицы. В левой руке он держал большую рыбу, хвост которой свешивался почти до земли.
— Бабушка, — крикнул он радостно, — где же вы пропадали с трех часов дня? Уже в комиссариат дано знать!
Госпожа