Но это все было виски.
— Мне нравится этот Вейнштейн, — сказал вдруг Нейдинг, слегка картавя и смеясь. — Вы знаете, он платит своей Габи обязательно при всех, чтобы все знали, сколько он ей дает. И знаете, как? Честное слово, вчера, здесь же в кафе, мы сидели все вместе: Вержбловский, Полок и я. Была и Габи. Она говорит: гони деньги, сегодня уж месяц! И Вейнштейн дает ей тысячу сначала. Это не все, еще дай! И так он тянул, пока не дал ей пять тысяч крон. Хе-хе-хе. Выходило так, что он ей все дарит и дарит сверх условленного. А условлено как раз пять тысяч!
— Это правда, что она все свое состояние перевела в один бриллиант, что-то в тридцать каратов? — спросил Агафонов.
— Да, что-то в этом роде, — вяло ответил Нейдинг. — Умная бабенка. — Он затянулся «Корона-Коронас». — Я с нею жил в Петербурге года два назад.
Келлер посмотрел на Габи. Безупречные линии лица, бархатные глаза. Она внимательно слушала музыку, и ее ноздри раздувались.
— Слушайте, Лев Осипович, — сказал Агафонов и придвинулся к Нейдингу. — Вы щупали этих самых господ, Вержбловского и Полока, относительно нашего дела? У них есть, и они дадут?
— Я ведь вам говорил, что надо устроить заседание. Они, конечно, не фундамент. Бич говорил вам о них? Он понимает дело. Он не в сантиментах. У нас всех есть два решения: либо забыть о России и пустить в работу то, что у нас есть. У нас есть кое-что. Вы понимаете. Либо постараться отбить все. Это все в России. Для этого, будем кратки, нужно бы скорее вывезти оттуда этого генерала, как его? — кавказского победителя. Вы в него верите? Я не знаю, это не моя специальность.
— Верю, — сказал Агафонов.
— Ну вот, — протянул Нейдинг и, откинувшись назад, пустил длинную струю дыма.
— Но главное — Бич и Англия. Не думайте, что с этими господами, я говорю о Вержбловском и прочих, надо напирать на патриотизм. Не все такие, как я. Я люблю Россию, русский народ, тройки, широкую душу, но они, эти Вержбловские, воспитывались за границей, они себя чувствуют за границей как дома. Они вывезли из России одну десятую состояния, но хотят все.
Глаза Нейдинга сверкнули за стеклами пенсне. Нейдинг сделал суровое лицо.
— Значит, Марс подает руку Меркурию. И надо скорее. Мы должны быть раньше других.
— Видите ли, наше счастье, что в успехе дела заинтересована Антанта. Война не кончена.
Келлер оторвал глаза от Тальниковой и опустил на ладони горящее лицо. Сентиментальность! Может быть. Режиссеры! Да, да, они останутся здесь или в другом первоклассном отеле. Будут издалека называть квадраты шахматной доски и передвигать фигуры. Живых людей! Даже не зная их имен, а только приблизительную численность. На доске будет чисто, но там — снег, грязь, пыль, кровь. Люди будут там ставить друг друга к стенке, поливать из пулеметов, бросать гранаты… Где там? А что увидит он лично, он, Келлер? Он уже знал, что ему предстоит отправиться на Север, за Полярный круг. Что-то радостно шевельнулось в его душе. А сколько увидеть придется! Он отпил еще виски. Сделалось весело, и еще сильнее забилось сердце.
«Тогда вот что: пусть этот гладкий упитанный банкир остается себе здесь вместе с мадмазель Тальниковой, а я еду на Север. Пусть себе сплетаются в любовных объятиях на мягкой постели с кружевным покрывалом в пропитанном духами номере гостиницы. А кто из них скажет: люблю? Впрочем, все это чепуха! Кто знает себя? И кому до этого дело?..»
Тоненький-тоненький шнурок, бегущий по болотистой почве окрестностей Петербурга… Нырнул в сосновый лес, пробежал… Нырнул в зелено-серую воду залива… Совсем как телеграфный кабель… Вынырнул у шведской земли и потянулся по снегу мимо красно-белых крестьянских домов, дошел до гранитных набережных и, идя у обочин тротуара, добежал до огромной зеркальной двери Гранд-отель Руаяля… Приостановился на минутку и тихонько стал разматываться мимо ног швейцара, мимо лакированных туфелек дам, по бархатным коврам, обошел ножку Тальниковой, дотянулся до кресла Келлера…
Будто слабый телефонный звонок у уха.
Шумит от выпитого виски. «Это я, твоя Ли! Я думаю о тебе. А ты?»
— Да он спит, что ли? Коля, идем! — грубый голос Агафонова. — Забыл, что ли, что в пять часов к Байеру, смокинг мне мерить. Пойдем, дорогая, я ведь не могу с ним разговаривать. А ты с ним будешь по-английски шпарить.
— Так вечером у Эрро, — сказал Нейдинг, — там, наверное и Вейнштейн будет. Ни одна блоха не плоха!
Нейдинг вынул из кармана несколько скомканных тысячекроновых билетов.
— Хуру мюке? — спросил он гарсона.
Затем из портфеля вынул визитную карточку и, надписав на ней что-то тоненьким золотым карандашиком, просил лакея передать «этой даме» — Тальниковой.
Часа в два ночи звонок телефона, стоявшего на ночном столике, разбудил Келлера. Он снял трубку. Знакомый глухой голос. Агафонов.
— Прости, что разбудил, Коленька! У меня неприятность. Побил Вейнштейна. Черт его знает, как это вышло. Можно приехать к тебе? Не хочется спать, скучно…
— Приезжай, — сказал Келлер и повесил трубку. Агафонов приедет так через полчаса, значит, можно еще поспать. В пьяном виде наскандалил. Если так дальше пойдет с банкирами, будет неважно. Впрочем, все, наверное, устроится. Помирятся.
Раздался стук в дверь. Келлер натянул на себя одеяло:
— Войди!
Вид у Агафонова был торжествующий и немного утомленный. Шампанское и эмоции.
— Ты не сердишься на меня, Коля? Ты моя вторая совесть. Понимаешь? Если я поступил плохо, ударь меня! Ну, ударь!
— Оставь, Борис! Ты лучше скажи, неужели тебе не противно это ложно-классическое удальство? И ведь все ты делаешь из-за женщин… На деле, однако, ты их обманываешь. Ну какая это, к черту, удаль? Прости меня, мой идеал иной. Помнишь, на вечеринке у Порфирова ты говорил тогда о жертвенности? Я с этим согласен. Это красиво. Пусть я сентиментален, Дон
Кихот даже, мне безразлично. Не лежит мое сердце к салонному геройству! Прости меня, голуба моя!
— Слушай, что я тебе скажу! — крикнул Агафонов и надвинул на глаза шляпу. — Все та же история, та же. Ты не был на сухопутном фронте и не знаешь, что такое война. Ну вот, я тебе скажу. Ты думаешь, горы трупов, грозно сжатые в руках палаши, трупы со знаменем на груди? Чепуха! Та же жизнь, те же заботы об устройстве, о харче, о сне! Вот образ: разорвался снаряд среди обедающих солдат. Трупы, вымазанные кровью и облитые томатным соусом. Ну, листья капусты, вареная картошка, человеческий