— Ах, слушай, какая баба! — протянул он с восторгом. — У Эрро этого француженку встретил. Она смотрела на меня такими глазами, будто я уже ее любовник! Вот грудь! Даже дрожь берет… Ну и погонял я этого Вейнштейна, будет помнить. — Он весело рассмеялся. — Будет помнить. А извиниться все-таки придется. Я неправ. Отель тоже придется переменить. Жаль, там хорошо. Да, чтобы не забыть: Бич сказал, что в Хапаранту ты не поедешь. Вот это место, знаешь, встречать белых и переправлять их на север… Он шлет тебя на Мурман. Через неделю поедешь. Вероятно, и я скоро поеду. Надоело мне все это. Пусть Михаил орудует. Хочу винтовку взять и походить по лесу, пострелять красных. Но перед отъездом я эту француженку… Это уж будь уверен. Ну, я пошел. Так ты не сердишься?.. Да, а ты-то хорош! Как ты сегодня на эту Тальникову смотрел? «У меня верный друг, теплое сердечко». Так ведь? Эх ты, Коленька, милый друг! Ну, пойду спать. А накрутил же я сегодня! Спроси завтра для меня здесь комнату. Ничего, все само собой расплетется.
Он ушел, оставив после себя запах сигары и вина.
— На Мурман. Вот куда потянется тонкая нить из дома эмира Бухарского.
Глаза у Келлера закрывались. И как раз в тот момент, когда сон сменяет явь, совсем близко показалась большая голова какого-то животного. Влажные, как у вола, ноздри, черные мокрые глаза и откинутые назад ветвистые рога.
— Северный олень, — сказал себе Келлер, улыбнулся и сразу заснул.
ГЛАВА IX
Отъезд на Мурман был приблизительно назначен. Поджидалась партия офицеров из Финляндии. Они направлялись на Мурман проездом, целью был Архангельск.
Пока велись переговоры, заготовлялись визы, Келлер был свободен. Михаил Агафонов был очень занят своим делом и целый день кипел как в котле. Старший брат тоже собирался уезжать. У него были большие связи с «Интеллиженс» в Архангельске.
Однажды вечером в Гранд-отеле Келлер был представлен только что прибывшим из Финляндии мужу и жене, неким Ранау. Он был морским офицером в Балтийском флоте. Прибыли они тем же путем, что и Агафоновы с Келлером, через Ботнический залив, но не на буксире, а на моторной лодке, тоже в снежную погоду. Ранау отправлялся на Мурман, но не воевать, а по коммерческим делам англо-русского общества, в котором он был одним из директоров.
Келлер стал присматриваться к вновь прибывшим. Сам Ранау ничем не выделялся; наружность у него была самая обыкновенная, типичный балтиец, белобрысый, худощавый, но его жена была красавицей. Даже не рассматривая подробно ее наружности, — чувствовалась сила красоты.
Ее лицо было узко и очаровательного овала. Плечи несколько худощавы и прямы, но в строгой гармонии с длиной рук и тела, пальцы тонкие и необычайной длины, с миндалевидными розовыми ногтями. Суровая строгость ее лица, слишком правильной, классической формы (нос и лоб составляли одну линию), смягчалась теплым серым цветом глаз с пушистыми темными ресницами в постоянном движении.
«Лицо Дианы было бы живее и не так холодно, если бы скульптура могла изобразить ресницы. Эта дама — ожившая Диана. Или, наоборот, если бы она была чудом превращена в мрамор, получилась бы статуя Дианы», — подумал Келлер.
Произошло так, что знакомство состоялось как раз в тот момент, когда горбун-скрипач, возлюбленный Габи, со всем темпераментом урода, которому позволено ласкать красавицу, страстно терзая струны скрипки, извлекал из них необыкновенной красоты мелодию. Его сопровождала виолончель и изредка брал низкие аккорды рояль.
Шум в ресторане затих; все слушали скрипача, слушал и Келлер и смотрел на лицо соседки.
За ближайшим от них столом с одним господином сделалось худо. Его вынесли задним ходом. Заговорили, что это конец. Разрыв сердца. Келлер продолжал смотреть на красавицу Ранау.
«Только что прошла смерть, совсем близко от нас… Как это странно, — думал Келлер. — Смерть прошла между столиками, где мы сидим, под звуки этой удивительной мелодии, а это лицо так торжествующе красиво и так божественно безразлично!»
Он думал высокопарными словами и если бы умел писать стихи, то, наверно, написал бы сейчас в честь госпожи Ранау.
Но скрипач закончил, а госпожа Ранау стала кашлять.
Во время переезда на моторной лодке их сильно заливало, и она простудила себе бок.
Очарование исчезло. Богини не кашляют.
Тем не менее поужинали отлично и выпили с ее мужем. В конце вечера Келлер был уже его другом, и было решено, что на Мурман они поедут вместе.
Ранау жили в другом отеле. Келлер вышел их провожать.
Госпожа Ранау в меховом манто и маленькой шапочке оказалась небольшой худенькой женщиной, и ее выпуклые глаза под вуалеткой весело сверкали после прекрасного ужина.
— Очень приятно было познакомиться, — сказала она Келлеру, произнося слова как петербурженка, однотонно, — спасибо, что так интересно рассказывали. Мы в Централь-отеле, милости просим…
«Ранау рассказывал, что хорошо знает север. Как это удачно, — ехать с ним», — рассуждал вполголоса Келлер, возвращаясь к себе.
Он проходил по набережной. Над водой стоял туман, от которого пахло солью и смолой. Огни большого отеля, находившегося неподалеку, извивались в воде золотыми змеями. Из темноты кто-то невидимый осторожно пронес под мост огонек и скрылся. Прошел буксир.
Как фагот под сурдинку, донеслись издалека три гудка парохода. Должно быть, он был уже в море.
…Трамвай на мосту зазвонил надтреснуто, будто в разбитый стеклянный колокол.
— Пора, пора, — сказал Келлер. — Уже третий месяц тянется эта пустая жизнь. Нетрудно будет из нее вырваться, если я смог вырваться из Петербурга. Как я смог? Однако вырвался. Пока что, в ожидании решения судьбы, я недурно провожу время! Живу в отличном отеле, знакомлюсь с красавицами и ем, как Лукулл. А в доме эмира Бухарского в это время лопнули водопроводные трубы, на лестницах — мусорные ямы, Минька и Катишь стоят в очередях, чтобы получить полфунта хлеба на