Хорошо, хорошо, но нужно все-таки быть объективным! Дело в том, что я стою сейчас перед железной дверью шлюза. Подымется она в тот момент, когда это будет угодно судьбе, хлынет вода, и понесет поток с такой силой, что я не смогу свернуть в сторону ни на один сантиметр! Сейчас пир во время чумы. Это правильное определение. Кто уцелеет? Бич? Будет ли он через год спускаться к обеду в лакированных туфлях с бантиками? Ранау с женой? Разве не химера строить сейчас верфи на побережье Ледовитого океана?
Как они не понимают, все эти люди!
Михаил и Ванда? Да, уцелеют…
Келлер рассмеялся. Он вспомнил об одной смешной вещи.
Ванда, наголодавшаяся в Петербурге, продолжала по инерции и здесь заботиться о продовольственных запасах. Сейчас у нее на балконе висит на веревочке омар, которого она не могла съесть накануне.
«Но это, так сказать, экономическая гибель. — Кто будет убит? Борис, я?»
Промчался веселый автомобиль со студентами… Высокий старик в цилиндре, в распахнутом на груди черном пальто, открывавшем манишку, белый жилет и галстук с выступавшим из-под него орденом, прошел короткими шажками через мост.
Большой автомобиль медленно следовал за ним вдоль тротуара. Сзади, на месте номера, была табличка с короной.
«Должно быть, король», — подумал Келлер без всякого одушевления.
ГЛАВА X
Было закуплено много необходимых вещей для жизни на Крайнем Севере. Ранау относился к этим покупкам с таким воодушевлением, будто дело шло об экспедиции на Северный полюс.
С особою страстью он отнесся к покупке обуви. Высокие шнурованные сапоги со швами на верхней стороне ступни, на лосиной подошве, пропитанной моржовым жиром.
— Это необходимо, моржовый жир! Скумагеры! — восклицал Ранау.
Его глаза сверкали. Казалось, перед ним проходили картины из его прежних долгих скитаний в полярных экспедициях, когда он открывал новые земли, плавал на одном корабле со Свердрупом, во время оно, — сподвижником Нансена, в его знаменитом странствовании на «Фраме» к Северному полюсу.
Он был влюблен в норвежцев. Все, что касалось их, было для него священно. В монотонности их жизни, обусловленной северной природой, в призрачности контуров берегов, над которыми трепещет северное сияние, в молчаливости, отсутствии пафоса и крепкой, упорной воле к достижению намеченной цели он видел особую, недоступную другим европейцам поэзию.
— У них необыкновенное чутье места на океане, среди льдов. Им не нужно инструментов и вычислений для того, чтобы определиться. Однажды Свердрупу пришла в голову нелепая мысль взять высоту и найти свое место. Вы знаете, где оно вышло, — сказал Ранау торжествующим тоном, — на сто миль от береговой полосы, на суше. Да, он совершенно забыл всю эту музыку, как она производится, но он мог в любую минуту сказать, где север. Ткнет пальцем: там-де — и баста. Никогда не ошибался. А как он чувствовал льды! За сутки говорил, откуда они придут. А туманы! Помню, раз собрались мы на охоту, в далекую экспедицию. Была отличная погода, и наш метеоролог не возражал против того, что мы оставляем корабль на целую неделю. Свердруп вынимает изо рта свою короткую трубку и говорит: «Через пять дней будет туман, и вам не удастся найти корабль». Потом опять трубку в рот и умолкает на несколько часов. Поразительный человек! Нам действительно пришлось ждать на одном острове, пока разойдется туман… Да, это замечательные люди, норвежцы. А их саги! Вы читали их саги? Сагу о скальде, по прозванию Гюнлейг-Змеиный язык? Я вам когда-нибудь расскажу. Теперь слишком долго рассказывать. На Мурмане будет больше времени. Или в дороге.
Однажды вечером на стокгольмском вокзале собралась небольшая группа провожавших Келлера и Ранау. Пришли Ванда, Агафоновы и госпожа Ранау.
Впервые со времени бегства из Петербурга Келлер расставался с Агафоновым, и ему было грустно. Он чувствовал, что его седой друг был в сущности несчастным человеком, как и он сам.
Будущее, на котором они базировались, состояло из одних неопределенных уравнений, решить которые могла одна лишь судьба.
В одном Келлер не сомневался — в крепкой дружбе, соединявшей их маленькое общество.
— Ничего, дорогая, — крикнул Агафонов на прощание, когда поезд уже тронулся, — я к тебе приеду, будь спокоен! Мы еще увидимся!
Поезд тронулся. На север…
Ранау был встревожен. Материя на его новеньких спортивных штанах подозрительно вытягивалась. Можно было ждать в скором будущем, что она не выдержит напора колена и протрется.
Чтобы успокоить его, Келлер высказал мысль, что норвежский портной оказался бы более добросовестным. Ранау воодушевился. Норвежцы!
— Вы мне обещали как-то рассказать про древнюю сагу о Гюнлейге-Змеином языке. Расскажите.
— Да, Гюнлейг, скальд Гюнлейг! Скальд — это поэт, но поэт, носивший меч. Вроде того, как нынешние французские «бессмертные» носят при мундире шпагу, — сказал Ранау и рассмеялся. — Жабоколка! Да, так вот, во время оно, у Боргского фиорда (знаете Борго?) жила почтенная девица по имени Гельга. Это имя — русская Ольга впоследствии. Ее любил скальд Гюнлейг, что значит в переводе Змеиный язык. Это имя он получил за свою мудрость. Но Гельгин папа не хотел выдавать свою дочку замуж в таком молодом возрасте. Пусть подождет. Скальду дают срок в три года, пусть отправится в образовательное путешествие, повоюет, кстати, а там посмотрим.
Вот и отправился он в разные страны. Я теперь забыл имена лиц, к которым он поехал с визитом, помню только имя английского короля — Сигтрюг. Король с шелковой бородой.
Корабли викингов были незначительного тоннажа, и парусное вооружение у них было весьма несовершенное, так что Гюнлейг не мог составить точного маршрута.
Переезжал он из одной страны в другую, может быть, и в Северную Америку заглянул и, между прочим, много выпивал на пирах из рогов и импровизировал великолепные саги.
Суть, однако, в том, что домой, в Боргский фиорд, он прибыл со значительным запозданием, что-то на два или три года.
Гельга ждала его, ждала, трогала его плащ, который он ей оставил как залог свидания, наконец, уступая настояниям отца, уже отчаявшегося дождаться Гюнлейга, обручилась с другим скальдом, неким Шрапном, или, правильно произнося, Храфном.
Случилось так, что во время свадебного пира, когда господа в шлемах с орлиными крыльями мирно сидели при свете масляного светильника у круглого стола, постукивая мечами в такт