Положение у всех получается пиковое. Особенно у Гельги, потому что она в полном смысле слова между двух огней, двух огнедышащих скальдов, Гюнлейгом и Храфном.
Никаких проторей и убытков, нужно драться, как полагается настоящим поэтам!
В те времена секунданты тоже дрались. Нынешние секунданты — рудимент прежнего богатого прошлого.
Секунданты одной стороны — что-то пятьдесят человек, столько же с другой. Сто человек будут драться, чтобы решить вопрос, за кого же в конце концов выйдет замуж Гельга.
Гельга, конечно, не выказывает признаков беспокойства, как и всякая скандинавская девушка из хорошего дома, но, я думаю, поглядывает на сувенир Гюн-лейга — его плащ. У меня есть основания так предполагать.
Скальды со своими друзьями отправились на какой-то «Мосфелль», где немедленно приступили к делу.
Через день или два (дрались упорно и долго) секунданты перебили друг дружку, остались лишь Гюнлейг и Храфн.
Гюнлейг изловчился и отрубил Храфну ногу, но тут, — сказал Ранау, возвысив голос и грозя пальцем, — Храфн становится обрубком ноги на пень дерева, срубленного во время боя одним из секундантов неудачным ударом, и говорит вероломно Змеиному языку, Гюнлейгу: «Твоя сила. Победил! Дай мне перед смертью водицы испить». Благородный скальд идет к ручью, снимает свой шлем, зачерпывает воду и несет в нем напиться Храфну. Храфн принимает шлем левой рукой, а правой, в которой был меч, лупит по голове доверчивого Гюнлейга. Рассекает череп.
Поступок свой Храфн заключает такими словами: «Условимся так — ни ты, ни я не будем обнимать Гельги. А Один нас рассудит».
— Ну как вы находите, — спросил Ранау, сверкая глазами. — Недурно? Но еще не все. Гельга в конце концов выходит замуж за кого-то третьего, рождает ему одиннадцать человек детей (не имеет значения, у Беатриче тоже было одиннадцать детей) и доживает свой век, окруженная почетом и уважением. Когда же наступил ее смертный час, она приказала подать ей плащ Гюнлейга и умерла, завернувшись в его складки.
Вот вам молчаливая Скандинавия! Какая страсть под пеленой снега!
К утру поезд был уже довольно далеко на севере Швеции, следуя кружевной линией берега. Потянулись бесчисленные фиорды.
Глубокие, не шире средней реки, заливы, с высокими гористыми берегами. Горы покрыты в своих складках снегом, а местами и до самой вершины, и все это отражается в синей воде, не замерзающей из-за Гольфстрима.
Мелькали маленькие железнодорожные станции с аккуратно расчищенным перед ними, голубоватым в теневой стороне снегом, вылетали навстречу мчавшемуся поезду синие сосновые и еловые леса, гремели железом легкие ажурные мосты и надвигались гулкие и темные туннели.
Затем растительность стала меняться. Показались маленькие тоненькие березки, пейзаж становился суровее и грандиознее.
— Приближаемся к полярному кругу, — сказал Ранау. — В этих местах, в долинах лопари пасут своих оленей. Вам нравится?
— Очень, — ответил Келлер. — Тихая и чистая жизнь. Скажу откровенно, я растроган. Все это так знакомо с детства. Северные сказки, Сельма Лагерлеф… Какая прелесть!
Вечером прибыли в Нарвик, где должны были переночевать, а утром погрузиться на пароход и плыть до Вардо.
— Вы попробуйте это и скажите, что за блюдо, — настаивал Ранау, чувствуя себя вроде импресарио, показывавшего страну с ее самых выгодных сторон. — Ну, что?
Они сидели в крошечной столовой отеля перед столом, уставленным закусками. Разговор шел о каких-то мягких шарах под белым соусом. Было вкусно, напоминало волован.
— Это вроде армянского анекдота, — отгадать все равно нельзя, нечего и стараться.
— Треска, — сказал Ранау и затрясся от радостного смеха. — Да, да, треска! Кто бы мог подумать! А помните, у нас ведь это был ужас какой-то! И запах? А здесь…
Вот, например, как вы находите это масло? Чудесно, не правда ли? А ведь это маргарин. Все это маргарин! И как это они ухитряются достичь такого совершенства!
Ранау нахмурил лоб и провел по нему рукой.
— Посмотрим, что мы встретим на Мурмане. Но это и не так важно. Важно поскорей начать дело. У нашего общества уже сделаны заявки. Если все пойдет как следует, мы забьем норвежцев. Вся масса рыбы идет к русским берегам, девять десятых трески и пикши. А выходит, что норвежцы берут себе эти девять десятых, на нашу же долю остается одна десятая. Какие у них боты! Вот увидите, когда пойдем океаном, сколько их отовсюду высыпет!
Утром в маленькую нарвикскую гавань вошел чистенький белый пароходик. На борту его было написано: «Гаакон Яарль».
Не слышно было слов команды, он подходил, как заводная игрушка…
В синей тихой воде отражались его белые борта… В кают-компании сидело несколько русских офицеров, направлявшихся через Мурманск в Архангельск. Они ехали из Финляндии. К завтраку вышли еще двое, маленького роста дама и плотный блондин. Они разговаривали по-английски.
Дама не была красива. Слишком большой рот и скверные зубы. Но у нее была привлекательная улыбка. На ней почему-то было надето вечернее кружевное платье. Видно, лучшее, что она имела в своем гардеробе.
Очень скоро завязался общий разговор, и новоприбывшие перезнакомились. Дама оказалась барышней. Имя у нее было странное: Эльрика, а фамилия Гартнер.
Она была из Риги. Блондин был ее случайным спутником, с которым она познакомилась на этом же пароходе. Норвежец Берг, инженер, направлявшийся по делам одной фирмы в Архангельск.
Эльрика была очень веселым существом и хохотуньей. Узнав, что Ранау и Келлер моряки, она быстро нашла общих знакомых.
— А кто из вас знал капитана Кроми? — спросила она, сделавшись внезапно серьезной.
«Гаакон Яарль» проходил в это время группу каких-то островов.
— Лафотенские острова! — крикнул Ранау. — Норвежцы произносят «Луфотен». Здесь живет Гамсун.
Эльрика ждала ответа и смотрела с тревогой на Келлера.
— Вы знали? Да? Он был героем. Как жаль его! Погодите, я сейчас, — бросила она и скрылась.
Тягостное воспоминание ворвалось в маленькую кают-компанию… Вдруг послышался отдаленный треск бензиновых моторов, быстро приближавшихся навстречу. Ранау поднялся к иллюминатору и сделал Келлеру знак подойти тоже.
Флотилия белых рыболовных ботов шла тучей в нешироком проходе между островами.
— Вот они, современные викинги, цари рыбной ловли!
Шум усиливался настолько, что трудно было слышать слова. Боты прошли.
— Молодцы, — сказал Ранау, — так и надо! Вошла Эльрика, в ее руках была большая фотография.
Она подсела к Келлеру.
— Вот, узнаете?
Келлер посмотрел на знакомое лицо в английской морской форме, с шитьем капитана на козырьке фуражки. Продолговатое, правильное лицо, со смелым взглядом, без пошлой улыбки, принятой за обязательную на нынешних фотографиях.
Это был несчастный Кроми, убитый большевиками в то время, когда он защищал английское посольство.
Они помолчали с минуту.
— Вы знаете,