На ее глаза навернулись слезы.
— Почти никого не было за его гробом. Неужели Англия не отомстит?..
Стюарт звонил к завтраку.
Стали собираться пассажиры. За исключением двух норвежцев, все это были русские офицеры. Артиллеристы из Свеаборгской крепости, у входа в Гельсингфорс. Среди них были и пожилые люди, с седыми волосами, было и двое совсем молодых.
Они представились мадемуазель Гартнер, каждый называя свой чин. Почти все — полковники, что поразило смешливую Эльрику. В течение двух дней пребывания на «Гаакон Яарле» она так и называла русских пассажиров — «полковники»:
— Полковники уже пили кофе, полковники пошли спать.
Все это были люди солидные, с известным положением в прошлом. Они отправлялись теперь в Архангельск на противоболыпевистский фронт, без воодушевления, без жажды борьбы, свойственной молодежи.
Эта поездка была их последней ставкой, другого выхода у них не было. В Гельсингфорсе остались их семьи, большинство которых впоследствии осиротело.
Против каждого прибора была записка с именем пассажира.
Келлер, Ранау, Эльрика и Берг были посажены рядом. Напротив сидели два норвежца средних лет. Один — мрачный, болезненный, другой веселый. Веселый перебрасывался с толстяком-капитаном шутливыми замечаниями, на которые тот отвечал громовым хохотом и наливался кровью.
Стюарты, подававшие за столом, едва удерживались от смеха, а один из них чуть не выронил блюдо с треской и не облил белым соусом полковника с седыми волосами, стриженными бобриком.
«Норвежский тип души общества», — подумал Келлер. Он не любил типа души общества.
После завтрака норвежцы подошли к пианино. Мрачный сел аккомпанировать, а веселый запел песенку с припевом: «И моргон квель», что значит — «завтра вечером».
Пел он отлично, и эта песенка подмывала. Даже один из полковников, страшно высокий и худой человек с желчным лицом, улыбался и отбивал такт ногой.
В помещении было душно, и стюарт открыл иллюминатор. Тотчас же донесся далекий звук двухтактного мотора и уже совсем далеко другой. Носились чайки, как будто отбивая крыльями такт вальса, слышанного ими одними.
Певец взял со стола тарелку и обошел с ней слушателей.
Оказалось — профессионал.
Короткий зимний вечер кончался. Ранау, каждый день определявший по карте место «Гаакона Яарля», подошел к Келлеру.
— Пойдемте наверх. Сейчас будем огибать Норд Кап. Это чего-нибудь да стоит. Самая северная точка на Европейском материке!
Над океаном были сумерки. На горизонте уже скрылись алые полосы заката, остались лишь бледно-зеленые тона, незаметно переходящие в серо-синюю краску ночи. Вдали виднелась темная, однообразная полоса берега.
— Норд Кап.
«Гаакон Яарль» дальше Вардо не шел. В Мурман должен был доставить мощный буксир «Руслан».
Треска уже прошла, и маленький городок насчитывал лишь свою тысячу постоянных жителей. В сезон же, то есть когда шла вдоль берегов рыба, приезжие французские, английские и шведские рыбаки удесятеряли население Вардо.
Теперь он был пуст. Ни одного человека не было видно на покрытых снегом улицах. Бесконечные ряды жердей, с сушившейся на них распластанной треской торчали повсюду. Как подпорки виноградных лоз в Крыму.
Крошечный номер в гостинице «Норд Поль» отапливался камельком, и английский уголь поднял температуру выше двадцати градусов. Пришлось открыть окно.
Послышался шум шагов сотни человек, идущих в ногу.
Келлер высунулся в окно. Несмотря на спустившиеся сумерки, можно было все же довольно ясно различить, что шедшая по улице толпа была солдаты. Когда они проходили под окном, послышался счет по-русски: «Ать, два, ать, два!»
Сбоку шел фельдфебель в папахе набекрень, четко размахивая руками в такт шагу.
Должно быть, это были, как говорили Келлеру на пароходе полковники, солдаты, интернированные в шведских лагерях. Те, что бежали во время войны из немецкого плена.
Они не знали ни революции, ни революционной пропаганды и сохранили прежнюю дисциплину.
На севере норвежской земли, за полярным кругом, на берегу незамерзающего океана был слышен русский солдатский счет: «Ать, два, ать, два».
ГЛАВА XI
«Руслан» тихонько подходил к пристани. Его винт порой совсем переставал работать, порой делал несколько судорожных оборотов. На синей, холодной воде за его кормой подымалось при этом красивое кружево пены, разрываемое маленькими водоворотиками, и таяло, как только машина переставала работать. Показался пяти-мачтовый парусник с железными бортами. «Катанга» — было написано на нем белыми буквами. Подальше, направо — грязно-серый распластанный широкий военный корабль «Чесма». На корме — Андреевский флаг. Еще дальше — группа больших ледоколов, бывших русских, теперь под французскими и английскими флагами. Это были «Святогор», «Микула», «Соловей Будимирович». За ними стояли английские крейсера.
С бака открывалась широкая панорама на порт и город, с разбросанными низкими постройками. Налево, в гору — группа итальянских домиков и лазарет.
Прямо против — электрическая станция и школа. Дальше, направо — железнодорожная станция с низеньким бревенчатым зданием вокзала. А над ним, прямо у отвесного обрыва, — довольно высокий дом, с большими окнами.
— Здесь живет вдова адмирала Кетлинского, — сказал Келлеру подошедший капитан «Руслана», показывая на дом пальцем. — Знаете, этого, убитого подосланными из Петербурга. Говорят, немецкая интрига. Он там и зарыт, перед домом во дворе. Вдова не хочет теперь уезжать отсюда, чтобы не разлучаться с могилой мужа. А вот и олени. Не видали никогда?
Вдали показалась совсем маленькая группа, быстро пересекающая железнодорожное полотно.
— Вот, посмотрите.
Капитан «Руслана» передал Келлеру бинокль. В бинокль были ясно видны четверка оленей и человек в меховой одежде, лежавший на легких и широких нартах. Олени бежали, высунув язык. Казалось, они очень устали.
— Они всегда так бегут с открытым ртом? — спросил Келлер.
— Всегда, — ответил капитан. — У них всегда такой вид.
Во все стороны разбегались бревенчатые пристани на высоких сваях. Сваи обмерзали во время отлива широким слоем льда посредине, сужавшимся по концам. Работа прилива и отлива. В слабом, рассеянном свете полярного дня ледяные колонны придавали порту зачарованный вид.
Весь порт казался поднятым на прозрачные легкие подставки. Вдали, над синеющей водой залива, подобно газовому занавесу повисли испарения.
Близкий Гольфстрим не давал воде замерзать; она была теплее морозного воздуха и испарялась.
На пристани, к которой подходил «Руслан», было много народа. Стояли английские солдаты в меховых шапках сибирского покроя и белых парусиновых сапогах, с белыми же ремнями подсумка и короткой винтовки, даже в этом наряде сохранявшие особое, чисто английское, практичное изящество, американцы-шоферы с