Ли положила тяжелый портфель и зарыдала.
— Вот! И ты меня оставляешь одну, без помощи. Кто мне поможет разобраться во всем этом, я ничего не понимаю. — Она отчаянно зарыдала.
Что бы сделать, чтобы снять с нее эту невыносимую, безнадежную тоску, превратить ее в печаль?
Келлер далеко отбросил фуражку и опустился на колени перед креслом Ли. Он обнял ее колени и положил на них голову. И как всегда, его руки ощутили под тонкой материей скользко-упругие бедра. От теплого тела шел милый аромат. Он все сильнее сжимал ее ноги.
«Милая детка, успокойся! Моя каштаночка, моя славная Ли!» Он знал, что теперь можно и даже должно говорить эти слова. Обнимая ее, он поднимался все выше и выше и наконец охватил руками ее мокрое лицо.
— Пойми, что это не нужно, это глупости, все эти дела! Это не важно. Важно другое. Мы должны остаться живы, ты, я, твои дети! Мы должны остаться живы! Я не знаю, я не верю в будущую жизнь, но здесь, на земле, мы должны еще встречаться, не дрожа за свою жизнь. Ты понимаешь? Успокойся, умоляю тебя. Ты глупенькая, ты не понимаешь, ты женщина! — Он держал, крепко сжимая ладонями, любимое лицо. Большие серые глаза смотрели прямо в глубь сердца. Что-то подступало к его горлу.
Чтобы скрыть рыдания, он с тихим стоном приник губами к родинкам на щеке.
Ли обняла его шею, прядь волос до боли прижалась к его щеке. И в ароматном полумраке ее волос Келлер тихо, таким голосом, каким рассказывают сказки, стал говорить ей:
— Ты понимаешь, Ли, они держатся на волоске. Это временная власть. Мы все работаем. Ты понимаешь, англичане. Это мощь! Вот увидишь, через две недели максимум здесь, на Неве, будут английские миноносцы. Красный флот — ничто. Они струсят, передадутся. А англичанам нужно это, — он продолжал таинственным тоном, — ведь война! Им важно, чтобы большевики не соединились с немцами. Огромные деньги у них. Они все купят. Ты увидишь, Каштаночка! У-ви-дишь, — продолжал он, сопровождая каждый слог поцелуем в брови, в мокрые глаза, в теплые полуоткрытые губы.
— Не думай о том, что в портфеле. Брось это, Ли! Потом все уладится. Придет в норму само собой.
Но вдруг Келлер почувствовал с отчаянием, что его отталкивают. Опершись руками в его грудь, она отстранялась и странно смотрела на него.
— Ты погибнешь! — крикнула она и опять, уронив голову в безнадежные ладони, зарыдала.
Келлер заложил руки в карманы и подошел к окну. Рыдания за его спиной раздавались с прежней силой.
«Для чего и во имя чего, для чего, для чего, реальная ли вещь, что я задумал? Да, но если все будут так рассуждать… Но нет ни предчувствия гибели тех, кто захватил власть, ни предчувствия успеха. Тогда, в 1905 году, было по-иному. Тогда революция казалась театром, теперь обратное явление»…
— Ты погибнешь! — послышалось за его спиной снова, и рыдания усилились.
Келлер подошел к ней и положил ей руки на плечи, содрогающиеся от плача.
— Послушай, Ли, дорогая подружка, ну, возьми себя в руки, поразмысли хорошенько! Ну, смотри! Ты знаешь, что есть несколько человек матросов, которых пришлось посвятить. Машинисты на наших катерах. Можно ли поручиться, что они всегда будут хранить тайну? Пока им платят большие деньги, это еще может идти. Но если произойдет временная задержка? Или если один из них напьется и проболтается? Ну, скажи сама, что тогда будет? Куда бежать из Кронштадта? Надо исчезнуть сейчас, пока еще есть время. На свободе столковаться, собраться, вооружиться и ударить тогда на них со стороны. Мы будем не одни. Идет огромный экспедиционный корпус на Север. Думаешь, трудно будет справиться с этой швалью? Кто у них есть? Матросы, это главное, а потом латыши и китайцы. Китайцы — для пыток. Значит, матросы и латыши. Но латышей — единицы.
Ли обняла его за талию и прижалась головой к его груди. Напротив, в зеркале, отражалось ее лицо с такими странными, невидящими глазами. Он погладил ее лоб и почувствовал, как беспорядочно билась под его ладонью жилка на ее виске.
— Куда ты едешь? — спросила она как будто спокойным голосом.
— Сейчас я возвращаюсь в Кронштадт. Владя до сих пор не решил окончательно. Катер готов. План такой: мы, то есть. Владя, Пурит и я, идем под парусами в Ораниенбаум, а вечером дерем в Финляндию. Чем хуже погода, тем лучше. Толбухин маяк не горит теперь, служба не налажена, прорваться будет нетрудно. Если же не на катере, то я со старшим Агафоновым, знаешь, лейб-казаком с седыми волосами (я тебе говорил), переходим финскую границу. Там куплен патруль красноармейцев. Дело верное. Переправимся через Сестру-реку на пароме, придем в Райайоки, а оттуда в Гельсингфорс. Ну, надо идти. Увидишь, что через две недели мы встретимся снова. Не забывай, Ли, нашу квартирку, смотри за картинами.
Он опустился перед ней на колени и положил голову на грудь. Ли опустила свои холодные руки на его голову.
Часы на камине отбивали время мелодичным тоненьким звоном. Теплый аромат, единственный и любимый, шел, как и во время прежних безмятежных свиданий, от ее тела. Келлер приблизил к себе ее голову.
— Твое дыхание, я хочу взять в себя твое дыхание, глубоко, надолго.
Он приник к ее полураскрытому рту. Затем резко поднялся, оторвал ее руки от себя и направился к двери. Ли сидела не шевелясь. Келлер прошел по длинному коридору к выходу на черную лестницу. Когда он взялся за дверную ручку, то услышал стремительный бег: Ли бежала к нему, чтобы еще раз, последний, обнять его, задержать… Келлер быстро открыл дверь и сбежал вниз по лестнице. Выбежал на двор. Два китайца в расстегнутых солдатских шинелях смотрели на него, осклабясь.
Келлер остановился на минуту в раздумье. Нет, у него не было сил так расстаться. Еще раз увидеть ее, услышать ее голос! Он снова поднялся на лестницу. Открыла Катишь, 12-летняя девочка с глазами Ли и длинной русой косой с великолепным бантом былых времен.
— Здравствуйте, Николай Иваныч, — сказала она тихим голоском, потупив глаза. — Мама в кабинете, ей не по себе, она так плачет.
Келлер быстро прошел по коридору в кабинет. Ли сидела в кресле спиной к нему. Плечи ее вздрагивали. Она повернула к нему заплаканное лицо.
— Слушай, Ли, у меня нет сил расстаться с тобой!
— Опять вы пришли! Уходите