Келлер повернулся и тихо пошел обратно.
В комнате гувернантки чинно сидела перед письменным столом Катишь и осторожно перелистывала какую-то книгу.
— Прощай, Катишь! — сказал Келлер, стараясь говорить бодрым голосом.
— Вы разве уезжаете, Николай Иваныч? — медленно и тихо спросила его девочка. — А когда вы вернетесь?
— Через две недели, в этом роде. Привезу тебе шведские сапоги для лыж.
— До свидания, — чуть нараспев сказала Катишь и сделала ему реверанс, как воспитанная девочка. — У нас будет очень скучно без вас, Николай Иванович. И мамочка будет скучать, — добавила она еле слышно.
Келлер вышел на Каменноостровский. Перешел Большой проспект и направился к Троицкому мосту.
У витрины Эйлерса он остановился. Вся она была заполнена хризантемами. Огромные мохнатые шары смотрели на Келлера, как старые, забытые знакомые. Любимые цветы Ли. Келлер зашел в магазин. Сильно похудевшая и подурневшая продавщица узнала его.
— Давно не были. Вы — хризантемы?
— Да, не пришлось. А у вас еще других цветов нет? У вас были в это время фиалки раньше.
— С Ривьеры. Теперь это кончилось. А вы знаете, цветы все же покупают. Другие клиенты, и платят не торгуясь. Только что один матрос с чубом, как у казака, унес на 200 рублей. У него воротник был сколот булавкой с громадными бриллиантами.
— Ну вот, — сказал Келлер, улыбаясь, — не хочу сдать перед подчиненным, дайте и мне на такую же сумму. Белых и светло-лиловых.
— Вам я дам больше, — сказала продавщица, оживившись.
Келлер вышел из магазина с огромным снопом цветов.
«Передам через кого-нибудь, а ее больше не буду волновать. Милые хризантемы». Он погладил упругие головы цветов. «Будто на могилу несу»…
На углу Архиерейской пала надорвавшаяся кляча. Толпа серых людей стояла вокруг.
«Съедят», — сказал сам себе Келлер уныло и перешел через дорогу.
Открыла опять Катишь.
— Передай мамочке, я не войду, я не хочу ее беспокоить.
— Мамочка ушла молиться в церковь на Геслеровский, — тихо сказала Катишь и приняла цветы, слишком большие для ее маленькой фигурки.
«Начинает разматываться нить, идущая из этого дома к моему сердцу. Вот размоталась на сто шагов, вот на сто двадцать. У дома „Общества Россия» будет пятьсот. Куда она протянется? Сколько сот, может быть, тысяч километров? Тоненькая нить пойдет за мной вослед по полям, лесам, горам… Как невидимый телеграфный кабель, пройдет она через моря… Прервется она, прервется и связь. И мы с Ли перестанем существовать друг для друга… Мы сделаемся чужими… Если ей будет больно, я не почувствую этого, и если я умру, она об этом, может быть, и не узнает… Никогда. А может быть, я вернусь по ее следам, к ее началу… Рок! Да, да, вот именно этот самый рок и породил блуждающие призраки, он же их и сотрет с лица земли»…
Когда Келлер подходил к дому «Общества Россия», из-за зеркальных стекол какой-то квартиры в первом этаже довольно ясно донеслись прекрасные, уверенные, мощные звуки рояля.
Келлер приостановился на мгновение. Это была Григовская «Смерть Азы».
Глава II
Надо было возвращаться в Кронштадт и переговорить с командиром относительно бегства с корабля. Келлер решил пройти по Троицкому мосту и затем проститься с набережными. Дойти по ним до Николаевского моста и там сесть на кронштадтский пароход.
Набережные были пусты. Обычно в это время, между двумя и тремя, на них было катанье. Рысаки и сравнительно редкие еще автомобили проносились полным ходом по широкой торцовой мостовой, взлетая, как на трамплин, на крутую арку мостика у Зимнего дворца. Проносилась придворная карета. Медленно, небрежно волочили сабли гвардейцы, проходили стройные правоведы в треуголках и пажи в лакированных касках с медным шишаком. Шли девушки с гувернантками, держа на ремешке породистую собачку, стуча сапогами проходили разводящие караул огромные и серьезные гвардейцы, проносилась коляска вдовствующей государыни с седобородыми конвойцами на запятках…
Проносилась карета посла. В Зимнем дворце горели ярко зеркальные стекла, отражая лучи заходящего солнца.
Сейчас все было пусто. Печать отверженности и уныния лежала на набережных. Не могло быть, чтобы эти огромные, изящные и прекрасные строения были необитаемы. Вероятно, в них скрывались люди, не решаясь только показаться наружу И от этого Келлеру казалось, что набережные покрыты призраками, невидимыми прохожими. Несказанная печаль повисла над этим местом.
Келлер остановился на минутку у холодного гранитного парапета. Нева несла свои полные, голубые, стремительные воды. Они мчались как раньше, но мчались в пустоте. Для самих себя. Им не было ни до кого дела.
Опять эта страшная самостоятельность и независимость неодушевленной природы от творцов-людей, поразившая его давеча на Каменноостровском!
Перед ним несколько вправо, на другой стороне Невы, как языческий храм, изящно красовалась колоннада Биржи. Чуть правее — ростры, великолепный памятник морским подвигам.
Но всюду было пусто, пусто, гнетуще и мрачно.
Шпиль Петропавловской крепости, прорезавший неясную пелену тумана, был ясно виден. Черные точки вились вокруг. Галки. Тоска…
Келлер пошел дальше. Начиналось Захаровское творение — Адмиралтейство. Проходя мимо его огромных и легких арок, Келлер замедлил шаги.
Сенатская площадь и памятник Петру… Казалось, совсем близко, как огромная, великолепная гора, показался Исаакий. Холодно под его куполом, душа надорвется, если стать среди его колонн!..
Келлер торопился насытить свою память образами. Да, да, почти наверное в последний раз. Что-то кольнуло его сердце. Эрмитаж! Еще раз взбежать по стройной лестнице, пронестись по этим залам, где висят потемневшие картины в золотых рамах. На некоторых билетики с красным, а на других — с синим крестом. На случай прихода немцев — красные крестики вывозить в первую очередь, синие — во вторую.
Посмотреть «Папу Иннокентия III» Веласкеса и «Польского вельможу» Рембрандта? Нет, уже поздно, не успеть! «Лучше не надо. Надо в Кронштадт, опоздаю на пароход.
Он решительным шагом пошел к Николаевскому мосту, к пристани кронштадтского парохода…
…Прошли мимо Горного института, мимо Морского корпуса. Прошли ряд стоявших у берегов транспортов, «Аз», «Глагол», «Добро» — огромных, ненужных, уже забытых пароходов, проплыли мимо не оконченных, но уже заржавевших, уже обреченных крейсеров с водой, залившей машинное отделение, — «Бородино», «Наварин», некрашенных, покрытых лишь суриком, и вышли в Морской канал.
«Муравей», сильнейший буксир Петербургского порта, с огромной трубой и широкой, покрытой толстым веревочным иранцем кормой, прошел им навстречу, возвращаясь в порт. «Что делать, для чего?» — уныло сказал себе Келлер. Пьяный рулевой на «Муравье» горланил песню. Келлер спустился вниз. Все только матросня.
Присел на идущий вдоль борта диван к длинному покрытому черной клеенкой