Матрос в бушлате и фуражке с ленточкой «Севастополь» подсел к нему рядом, едва его не касаясь. Он был под хмельком.
— Ну что, господин офицер, вот время настало такое, что я с вами рядом сижу и вы ничего против не имеете. Впрочем, хучь и имеете, а не говорите. Сила теперь у нас. Сила огромадная. Уэх! — И он стукнул по столу кулаком. — Не скрою, что от вас зависит, чтобы в мире с нами жить. На первых порах, понятно, тяжело вам. Ничего, и нам было тяжело. А мы терпели. Терпели мы! — крикнул он грозно и опять стукнул кулаком.
— Терпели, да в разных тайных уголках корабля собирались. Да. В туннеле гребного вала, например, собирались, если вам будет угодно знать. И обо всем переговаривались. Были хорошие, сердечные люди, что нас уму-разуму учили. Герои они. А теперь — все наше, все чисто. Нарродный флот! — завопил он изо всей мочи. — Мучили нас, а теперь и вы пострадайте.
Келлер маленькими глотками отпивал чай.
— Послушайте, — холодно сказал Келлер, — ну где, к черту вас мучили? Объясните мне, пожалуйста, только не орите, не бейте кулаком, а так, как интеллигентный человек с интеллигентным человеком. Ну где вас мучили? Одевали — лучше, чем в армии. Кормили — лучше, чем в армии, жалованье — больше, чем в армии. Учили вас всяким наукам так, как нигде в армии. После службы многие из вас на заводы, на великолепные места устраивались. Ведь вы и алгебру, и геометрию проходили. Вы не хотели власти над собой? Это верно, власть была, но ведь теперь к вам придет тоже власть, хоть иная, но власть, похуже только, быть может.
— Кровь нашу, — опять стукнул матрос кулаком.
— Бросьте, как вам всем это не надоело бубнить — кровь! А когда корабль погибал, что же, вы одни шли ко дну, без офицеров?
— Не учили вы нас политике, — упрямо склонил голову матрос и, растопырив пальцы, положил на лоб ладонь.
Келлер с удивлением увидел, что ногти на этих пальцах были отманикюрены.
— Про правительство нам ничего не говорили, то ись про формы правления, — поправился матрос, покачнулся и икнул. Его начинало развозить. — Для чего скрывали? А? — грозно крикнул он. — Для чего? Вот и допрыгались. Теперь мы сами, свое правительство.
Он торжествующе посмотрел на Келлера. Но затем глаза его быстро стали суживаться и закрылись совсем.
Совсем стемнело. Буфетчик повернул выключатель, И помещение залилось светом.
Сквозь шум винта послышались портовые звуки, пароход входил в Кронштадт.
С разобранной палубы «Сибирского стрелка», лавируя меж частей машины, бухт канатов и горизонтально лежащих труб — всех признаков долговременного ремонта, — Келлер поднялся по наспех срубленной сходне на высокий борт «Азова».
Палуба этого корабля была совершенно пуста и темна. Еще вчера светившая переносная люстра — сегодня не горела, и на всем корабле, во всех его помещениях было также темно.
В одном кабельтове от «Азова» распласталась на воде огромная масса «Гангута». Подальше — прелестный своей тяжелой грацией «Андрей». На этих кораблях были огни.
Келлер прошел к трапу, ведущему в кают-компанию. Из командирской каюты неслись молодые и свежие голоса. От всего прошлого сохранились лишь они, эти бодрые, веселые голоса, звучавшие, как в то время, когда у трапа стоял часовой и происходила еще единственная по красоте церемония у флага и гюйса, когда вышарованная песком палуба сверкала под солнцем так, что глазам было больно смотреть, и когда, входя на шканцы, команда снимала шапки.
Как все старые корабли, «Азов» был очень высок. Мачты его, во время оно носившие паруса, казалось, доходили до темного полога ночного неба, а форштевень переходил по-старинному в таран. Когда-то вид такого типа корабля вызывал восторг молодежи…
Раньше чем спуститься к себе, Келлер прошелся по верхней палубе, с удовольствием вдыхая сырой воздух.
Даже в это страшное и невероятное время особое очарование шло от Кронштадта, таинственное и легкое, как испарение тумана. Очарование легенды, воплотившейся в огромные гранитные постройки, поднятые над водой, будто обнажившиеся после отлива скалы… Дух Петра витал над созданным его волей городом… Казалось, он притаился здесь огромным костлявым призраком, с грозным взором круглых глаз, с длинными, прямыми, развевающимися волосами, в синем кафтане с Андреевской звездой, в чулках и больших башмаках голландского покроя с пряжкой. Притаился и смотрит, затаив стенание, как гибнет его чудесное детище.
Келлер подошел к борту и, облокотившись на планшир, посмотрел на смутно видневшийся в глубине большой баркас. На нем предстояло бежать из этого гиблого места…
Громко разговаривая, прошла группа каких-то людей. Келлер подошел к люку и остановился на мгновение. Снизу неслись звуки гитары. Музыка… здесь — на кладбище… Какая живучесть молодости! Гитара умолкла. Раздался смех. Келлер стал спускаться по трапу. Войдя в кают-компанию, он намеревался пройти к себе, когда вдруг, пропустив длинный световой конус аккумуляторного фонаря, отворилась дверь командирской каюты и на ее пороге показалась высокая и стройная фигура командира, в сдвинутой на затылок фуражке дореволюционного образца — постоянный вызов новой власти.
— Кто гребет? — крикнул он веселым металлическим голосом.
— К нам? — добавил он, узнав Келлера. — У меня народ, сидим при фонаре. Не дают, сукины дети, света с берега.
Келлер вошел. В большой каюте было человек пять.
У стола, спиной к нему, на тяжелом вращающемся кресле, откинувшись назад и заложив ногу за ногу, сидел с гитарой мичман фон дер Поллен. Свет фонаря падал на его гитару и тонкую руку с тяжелым перстнем на мизинце. Туловище его и голова были скрыты темнотой. Порой он с необыкновенной быстротой проводил рукой по грифу, но, сыграв пассаж, принимался опять тихонько пощипывать струны. Несколько человек виднелись смутно на большом кожаном диване, а у самой двери, заложив за спину руки и касаясь головой самой притолоки, стоял лейтенант Забалтовский, самый высокий человек на корабле. Чуть прищурив глаза, он смотрел прямо в щель аккумуляторного фонаря, из которого лился резкий свет.
Его лицо хранило чуть презрительное выражение. По-видимому, он был задет смехом приятелей.
— Вы можете верить или не верить, господа, — сказал он с чуть заметным польским акцентом, — но факт от этого не изменится, и то, что было, все же было, хотя б вы и не верили. Я повторяю: он прыгнул на спину акулы, а она испугалась и уплыла. Можете проверить! В 1913 году, сын английского консула, на острове Санта-Лючия.
— А хорошо было бы съесть акулу, вообще что-нибудь большое, чтобы было побольше мяса, — раздалось с дивана. — Нет больше сил харчить ежедневно хвосты и