Вообще, надо будет понемногу переносить картины из его квартиры к себе, пока еще не все расхитили. Прокачиниевская Мария Магдалина уже пропала, надо спасать, что осталось. Фотографии яхт, на которых он брал призы, его фотография, когда он плавал гардемарином у берегов Японии.
Вот ту, где он снимался с американцами. Они поменялись головными уборами, и сам он снят в американском пикейном колпачке… Должно быть, он уже приближается к Ревелю. Хватит ли у него сердца не писать ей больше, чтобы не мучить? Если б можно было порой опускать занавеску на мысли и не думать немножко о нем, какой бы это был отдых для души, какой огромный отдых! Самое лучшее, конечно, было бы умереть сразу, без предупреждения…
«Вот это дерево на той стороне, как сильно оно разрослось! Пейзаж очень разнится благодаря этому от этюда. Как странно посмотрела на меня эта женщина! С ней маленький господин в пенсне и кепке. Я их встречаю теперь каждый день, а прежде никогда. Теперь знаешь всех своих бывших, а эти какие-то чужие. Дойти до Приморского, сесть в поезд и поехать на бывшую свою дачу на Александровской платформе, послушать, как звенит стеклянный колокольчик на сосне, что он привязал. И опять так хорошо, сладко поплакать! Нет, я вчера была, нельзя же каждый день! Буду ездить два раза в неделю, как раньше ездила на могилу отца. Буду ездить по вторникам и четвергам, а сейчас пройду еще немного и поверну обратно».
Когда она, войдя в свой двор, поднималась по лестнице, ей встретились два красноармейца с винтовками…
«Странно, обыск утром. Вот еще новости! Впрочем, теперь ничему не должно удивляться…»
Она позвонила. Ей открыл Минька с перекошенным от ужаса лицом.
— Мамочка, тебя спрашивают, тут господин какой-то пришел, а внизу солдаты.
Ли погладила его по голове.
— Что же ты боишься, глупенький, неужели не привык еще?
Ли прошла в столовую.
При виде ее поднялся со стула маленького роста господин в кепке и пенсне на правильном носу.
Другой, в хорошо пригнанной шинели и в фуражке, остался сидеть. Перед ним лежал портфель.
— Госпожа Стрепетова, — сказал маленький, — мы пришли от имени Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Бесполезно выдумывать что-либо и выгораживать лиц, вам дорогих. Вы, может быть, удалите членов вашей семьи? Им не следует слушать, о чем мы будем говорить. Ну вот так, — сказал он, закрывая дверь за Адель Ивановной и Минькой. — Вот в вашей комнате мы нашли портрет этого морского офицера. Фамилия его Келлер. Сколько времени вы его знаете? Вы молчите. Вернее, нам интересно было бы знать, знакомы ли вы еще с ним до революции? Это важный вопрос, и вы опять молчите? Я буду все же продолжать. Келлер состоял членом одной контрреволюционной организации, свившей себе гнездо в Кронштадте. Благодаря поддержке одной иностранной державы он располагал большими средствами и подкупал матросов. Ввиду приближения некоторых событий нам нужно было бы знать, как звали машиниста матроса из Кронштадта, с которым вы и Келлер сидели однажды в ресторане бывшего Императорского яхт-клуба после пробы гоночного мотора. Вы продолжаете упорствовать и молчите? Конечно, я вас понимаю. Вы не хотите выдать людей, с которыми работал человек, любимый вами. Это благородно, и я преклоняюсь перед вами. Когда говорит у женщины сердце, от нее нельзя добиться ответа. Вы молчите, значит, вы его любите в полном смысле слова. Боюсь, что мне так и не удастся получить от вас никаких сведений, если я не прибегну к другим средствам. Во всяком случае, повредить Келлеру вы никак не сможете. Келлер в наших руках.
Он быстро соскочил со своего места и бросился к склонившейся со стула Ли. Он не успел поддержать ее, и она со стуком упала на пол.
ГЛАВА XXII
Финляндский консул в Ревеле, Грига Рококоски, небольшого роста худенький человек, одетый в хорошо сшитый табачного цвета костюм, светловолосый, с тщательно проведенным пробором, стоял у окна небольшого домика, в котором помещалось консульство, у самой пристани Ревельского порта.
Напротив, шагах в тридцати, заканчивал приемку груза небольшой пароход, тонн в четыреста, «Суоми», отходивший в Гельсингфорс.
В это утро консул получил телеграмму от английского посольства в Финляндии с просьбой дать визу одному русскому, некоему Келлеру, который везет важные бумаги.
«Должно быть, сегодня этому господину не удастся уехать, — подумал Рококоски, — до отхода осталось полчаса, не больше».
Он посмотрел на массивные золотые часы, на верхней крышке которых были два скрещенных ружья на мишени. Приз за стрельбу. Он зевнул и отошел от окна.
Как раз в этот момент раздался звонок. Канцелярист Питка, лучший хавбек финской футбольной команды в Ревеле, широколицый и плотный юноша лет двадцати, пошел отворять.
Рококоски прошел к себе в кабинет и стал просматривать уже прочтенную за утренним кофе газету.
Вошел Питка.
— Тут один господин пришел. Довольно подозрительный. В форме красноармейца, только звезда снята с фуражки. Говорит, что ему должна быть виза. Называет себя английским курьером. Очень подозрителен. Хочет говорить с вами.
— Я выйду к нему, — сказал Рококоски.
В приемной сидел человек в смятой и запачканной красноармейской шинели. Его лицо, густо заросшее рыжеватой щетиной, носило следы крайнего утомления. Веки запухших глаз были красны.
— Я английский курьер, Келлер, — сказал посетитель, поднявшись со своего стула. — Должно быть, у вас уже имеются сведения обо мне из Гельсингфорса?
— Я должен видеть ваши бумаги, которые дали бы мне возможность заключить, что вы действительно Келлер, — сказал сухо Рококоски. — Вы сами понимаете, в каком я положении.
Келлер широко улыбнулся. Действие этой улыбки было таково, что и консулу захотелось улыбнуться, но он сдержался.
«Надо что-нибудь придумать, чтобы не обидеть его прямым отказом, — сказал он себе, — но визы ему я не дам».
— Господин консул, — обратился к нему Келлер, — как же вы хотите, чтоб я держал при себе свои настоящие бумаги? Ведь этим самым я подписал бы себе смертный приговор! Это невозможная вещь! А с другой стороны, мне надо очень торопиться, так как, по-видимому, мне очень скоро придется