Мотор мчался. Ему отдали вожжи.
По сторонам поднялись две непрерывные волны. Срываемая страшным ходом пена падала на палубу со звуком тропического ливня. Иногда «Номер Семь» совсем отделялся от воды, как брошенный рикошетом плоский камень, иногда же тяжело вдавливался в воду своей кормой, которая тогда шла в глубокой яме пляшущей и беснующейся воды.
Казалось тогда, что чья-то огромная рука тянет за собой кверху обезумевший мотор и не в силах его совсем отделить от воды. Делая прыжок, «Номер Семь» иногда попадал в углубление между волнами и тогда опускался тихо на воду, иногда же он падал на гребень волны с такой силой, что было страшно, что он разобьется и разлетится на куски.
Это был полный ход, full speed, — 40 узлов, то есть 75 километров в час. Две водяные стены стали по бортам мотора. Сквозь них ничего не было видно. Смотреть можно было лишь по носу. Туда как раз были направлены все взоры.
Навстречу оттуда, с такой же бешеной быстротой, как мчался мотор, неслись две низкие и длинные линии.
Форты № 4 и № 5.
«Номер Семь» еще прибавил ходу. Еще выше поднялись стеклянные стены по его бортам. Келлер покрылся брезентом от каскадов низвергающейся воды. Он оглянулся направо. Прожектор с «Красной Горки» по-прежнему неподвижно резал темное небо. Келлер усмехнулся: опасения Агора не оправдывались.
…Что-то новое появилось слева, по борту «Номера Семь». В сгустившейся темноте ночи запрыгали по воде яркие, ласковые солнца. Они заигрывали с мотором, кружились вокруг него, порой проскальзывали перед ним, подымались над ним и вдруг взвились прямо кверху и уперлись в небо.
Выровнявшись в одну безупречную прямую, ласковые солнца образовали сплошную линию; эта узкая линия расширилась и вылилась в могучий ослепительный конус.
Это был прожектор с «Лисьего носа».
Одним движением он упал сверху, как борзая на волка, на мчавшийся мотор, и в этот миг мириады ослепительных солнц прорезали левую водяную стену, несшуюся рядом с «Номером Семь». Каждая брызга падающего на палубу каскада воды была пронизана электрическим лучом, преломляющимся в радугу.
Весь левый борт мотора был во власти радужной ткани. Все, кто были на «Номере Семь», застыли в ожидании.
Агор быстро переложил руля и, не меняя хода, помчался по веерообразной линии вдоль номерных фортов.
Тяжкий, низкий и напряженный гул, похожий на удар по гигантскому барабану, пронесся по воздуху. Извилистая зеленовато-золотая линия сверкнула над поверхностью воды; навстречу ей вырвалась другая, и обе скрестились в воздухе… И опять два грома.
Начинался обстрел со стороны номерных фортов.
Агор на момент оторвался от луча.
Казалось, что машина стонала от напряжения, но в частой смене ударов клапанов ее цилиндров не было заметно изменения. Так же четко отбивали они такт, так же чиста была симфония шума бешено работавшей машины.
Прошло много времени. Может быть, однако, лишь минута, может быть, и секунда только. Келлер с болезненной отчетливостью видел прожектор. Луч нервничал, был обеспокоен тем, что потерял противника. Гигантским радиусом в десятки километров шарил он по водной поверхности, не находил и резал мирную воду, обжигая ее своим светом.
Один раз он быстро задел «Номер Семь», но не заметил его и умчался дальше. И все, кто находился на моторе, закрылись руками, как страус закрывает голову крылом.
Описав огромный круг, Агор опять вернулся на прежний курс — туда, в узкое пространство между фортами № 4 и № 5. Они были уже недалеко. Ясно видны были каменные громады, и порой в просвете между ними прорезывались, как робкие звездочки, огоньки далекого Петербурга.
И опять, так же неожиданно, как и в первый раз, упал сверху и крепко впился луч с правого борта и сейчас же за ним — другой, с левого.
Новый луч был с форта Обручева.
Уже две борзые впились в волка и крепко держали его. Напрасно Агор менял курсы, один за другим, напрасно сбавлял и внезапно увеличивал ход — он не мог вырваться.
Ослепленные лучами, пронизывавшими насквозь, одурманенные грохотом машины, пять человек на «Номере Семь» потеряли рассудок. Страха не было, было торжество грядущей смерти, которой покорялись обреченные.
Линия фортов опоясалась сплошными молниями, и грохот обстрела сливался в сплошной гул. Они мчались по огненному каскаду в темную пропасть. Курс был потерян, и единственное, о чем молилась душа, — это вырваться из ослепительного света.
Когда к травле присоединился и третий прожектор, с «Красной Горки», сидевшим на «Номере Семь» было уже безразлично. Человеческий организм не мог больше восприять.
Из общего хаоса и сумбура в мозгу Келлера неожиданно формулировалась простая мысль: почему Агор не поворачивает обратно к Финляндии, ведь шансов на прорыв между фортами нет никаких. Он сам себе ответил на этот вопрос: Агор хочет выиграть гейм при сверхчеловеческих условиях. И тут же вырисовывалась и вторая мысль: «Я начинаю думать, значит, я существую и выхожу из светового шока».
…Грохот никогда в жизни не слышанной силы прервал ход его мыслей. Все три луча умчались дальше со скоростью, с которой они только что следовали за мотором. Все слетели с ног. Нос «Номера Семь» слабо покачивался на воде, на легкой ее зыби. Мотор стоял на месте.
На небе был обычный мирный свет звезд; вдали слабо вырисовывались какие-то огоньки.
Кто-то расплакался, странно так, будто собака завыла.
И опять все стихло.
И тогда Келлер ясно ощутил, что его телу чего-то не хватает, не хватает какого-то сопротивления, давления, что из-за разницы напряжения его внутренней силы и полного покоя вовне у него сейчас порвется грудь, что нужно сделать страшные усилия, чтобы что-то не вырвалось из нее. Он сделал эти усилия и не выпустил из груди того, что рвалось.
Рвались наружу рыдания. Его воля подавила душевную слабость.
Сердце сильно билось. Он несколько раз глубоко взял воздух и расправил затекшие члены. Он оглянулся. Корма «Номера Семь» была странно приподнята. Келлер перебрался на нее и увидел, что самым своим краем она на чем-то сидела. Упершись крюком, он легко ее столкнул. Мотор весь сошел на воду.
Они сидели на ряжах Большого Кронштадтского рейда. Мотор взял барьер, но зацепился за него кормой.
Келлер стал присматриваться к огням. Слева были видны огни форта Александра, прямо по носу — Кронштадта, а справа, уже на южном берегу залива, — огни Ораниенбаума. Еще подальше, направо — станции «Спасательной».