ГЛАВА XXIV
Вюрц не был авантюристом. Для этого у него не хватало смелости. Он был чиновником контрразведки старого закала.
В прежнее время ему нужны были чины и то, что они давали, то есть положение и деньги. Сейчас ему нужны были деньги. Он любил Жоржету и не вынес бы, если б его дочери пришлось голодать.
Для того чтобы спасти свое положение, ему необходимо было выдать кого-нибудь из людей Павла Павловича.
Отчего же он отпустил Келлера? Вюрц не был вполне уверен в успехе большевиков. Юденич еще не дрогнул в это время. Но он мог дрогнуть.
Келлера надо было отпустить из-за Павла Павловича. Однако для большевиков тоже надо было что-нибудь сделать. Выбор его пал на Щетинина. Для Павла Павловича важен был пакет. Вюрц знал, что пакет у Келлера, и он пропустил его. Щетинин был расстрелян.
Что же касается Петербургско-Кронштадтской организации, то и здесь ему нужна была жертва в доказательство его ревности к большевистскому делу. Павла Павловича он не мог тронуть. Для него, Вюрца, это было равнозначаще гибели. Ему нужно было лицо, о котором Павел Павлович сам не имел бы понятия.
Кто-нибудь из знакомых Келлера. Таким лицом была Елизавета Михайловна Стрепетова.
Ли расстреляли в четыре часа утра, в конце августа, на Гороховой, под гул пущенного автомобильного мотора. Как раз в то утро, когда Келлер на разбитом глиссере уходил с Большого Кронштадтского рейда.
После того как Вюрц явился на ее квартиру в доме эмира Бухарского на Каменноостровском для того, чтобы забрать ее, и сообщил ей о гибели Келлера, жизнь в ее глазах потеряла цену.
Придя в чувство, она совершенно безразлично простилась с отчаянно плакавшими детьми и покорно пошла своим грациозным легким шагом за солдатами.
Везли ее по Большому проспекту, Кадетской линии, через Николаевский мост, мимо Александровского сада на Гороховую.
Все знакомые места.
Под маской спокойствия она берегла огромную радость избавления от земной жизни.
«Теперь, — думала она, — все устраивается к лучшему: не нужно ждать известий о нем, не нужно думать о том, как вести своих детей в этой невозможной, дикой жизни, все устраивается само собой». Она больше не в силах, вот и все. Бог пришел на помощь и берет ее к Себе, в Свою чистую обитель. С самых малых лет она обращалась к Нему в счастье и горе. Теперь она Его, наконец, увидит.
У магазина «Треугольник» прыгающая на выбоинах давно не ремонтированной мостовой пролетка свернула на Гороховую.
Когда-то Ли, когда у нее были лошади, ездила этим путем на Царскосельский вокзал, а оттуда — в Павловск, на музыку.
Последний раз это было с Келлером. Пел Тартаков…
Но ведь Келлера больше нет! Она повернулась к сидевшему с ней рядом Вюрцу. Этот человек убил его!
И вдруг, неожиданно для самой себя, она с плачем и стоном схватила своими тонкими пальцами полные щеки Вюрца, царапая их, разрывая кожу.
Вюрц испугался не на шутку. Пенсне свалилось с его правильного носа. Он схватил руки Ли, но удержать ее был не в состоянии.
Ехавшие на втором извозчике солдаты схватили Ли.
Ее много мучили на допросах. Вюрц, присутствовавший на них, знал, конечно, несравненно больше о деятельности Келлера, чем сама Ли.
Иногда ей обещали устроить очную ставку с Келлером, если она все расскажет; иногда даже — сохранить ему жизнь, если она выдаст участников Кронштадтской организации. Но Ли ничего не могла сказать, так как ничего не знала.
Когда в последнее утро ее земного существования ее выводили из камеры, ею внезапно овладело такое желание жить, что солдатам пришлось употребить много сил, чтобы совладать с нею. В борьбе ей совершенно разорвали платье, лохмотья которого едва держались на ней.
Большой краснолицый латыш, который лично должен был расстрелять ее, обозленный сопротивлением Ли, сорвал с нее последнее, что осталось от ее одежды.
— Иди голая с…! — сказал он ей злобно.
После приступа отчаяния ею овладела смертельная тоска. Она больше не могла сопротивляться и биться. Тело сделалось деревянным и неподвижным. Душа умерла раньше тела. Она стояла, опершись спиной на шероховатую некрашеную стенку, совершенно обнаженная. Распустившиеся длинные волосы покрывали ее плечи и грудь.
Латыш подошел к ней почти вплотную и поднял свой наган…
ГЛАВА XXV
Прошло десять лет. Был июльский вечер. Елисейские Поля, по которым шел Келлер, были почти пусты. Элегантный Париж заметно опустел после Гран-при. Однако некоторые автомобили, катившиеся вверх и вниз по улице, были действительно великолепны. Особенно обратил на себя внимание Келлера огромный кадиллак, в котором одиноко сидела маленькая фигурка дамы. Сорок лошадиных сил несли сдержанно-мощно пятьдесят кило живого груза туда, к Триумфальной арке, вырисовывавшейся туманными пастельными тонами на рыжем небе.
«Едет в Bois», — подумал Келлер.
Он только начинал поправляться от сердечного припадка, приковавшего его на неделю к постели.
Ему сделалось худо в бюро, где он работал помощником бухгалтера. Его положили на пол, на бобриковый ковер, под открытым окном. Сердце порой совершенно переставало биться, и в этот момент начиналось удушье. Затем оно снова возобновляло работу, и пульс был едва заметен, как ниточка. Небо, синее, без единого облачка, опрокинулось над ним хрустальной чашей. Казалось, еще немного, и душа отделится от тела и унесется ввысь, далеко от земли, так много мучившей и обманывавшей. Смертная тоска им овладела. Ему хотелось увидеть еще раз море.
Но море было далеко.
Его отвезли в госпиталь, оттуда домой, где в полном одиночестве он пролежал неделю.
Теперь он понемногу начинал поправляться и вышел, чтобы пройтись перед сном.
У Grand Palais он внезапно остановился. Одна вещь поразила его необыкновенно, настолько, что опять началось сердцебиение. На здании Большого дворца, на его фронтоне, — огромная конная группа. Столько раз уже он проходил мимо нее и не обращал внимания, а теперь…
— Но это то, — сказал он вслух, бессильно опускаясь на скамью.
— Это то как раз, что я должен был увидеть, относительно чего у меня было предчувствие, что я увижу его. Еще тогда, в России, оно у меня было. Где, где? — говорил он себе, сжимая руками