ТАМ И КОРМИЛИЦА
КОРМИЛИЦА ВЫВЕЛА ТАМ из убежища в момент первого же затишья, когда единственным немолчным шумом, рассекавшим залитый светом город, стал шум лопастей вентиляторов. Они вдвоем бросились бежать в сторону, противоположную от фабрики, — ритм дыхания подстроен к ритму шагов, под нестройные крики птиц, подальше от трупов, у которых отобрали их суть и их чувства. Земля лежала нагая, танец солнца и ветвей прекратился. Тропический климат проявил свою жестокость — без фильтров, без жалости. Благодаря любезной помощи мальчика — погонщика буйвола, солдата — водителя джипа, шофера, который вез пустые кувшины, они за несколько недель добрались до родной деревни кормилицы. Там — лицо ее превратилось в маску из пыли — представили новому «старшему брату» и новой «бабушке». В дорожной грязи ее светлые волосы и кофейного цвета глаза потускнели, ветра стерли красные розочки с ее платья. Срезанный цветок — детство ее увяло, не распустившись.
В Май-Лэ Там прожила три года. От «бабушки» она научилась подбирать зернышки риса, которые выпадают из снопов в процессе веяния и обмолота. И в Май-Лэ, и во многих других деревнях детей растили бабушки и дедушки. Нужда заставляла отправлять самых работоспособных членов семьи туда, где можно что-то заработать. Долг заставлял тех, кому удавалось зарабатывать, помогать тем, кто от них зависел. Любовь заставляла родителей, мать или отца, бросать детей, чтобы они не видели страшной картины: как он оправляется после потока оскорблений, вылитых на него в доме или в свинарнике, собрав перед тем черепки разбитой миски, которой его стукнули по голове.
СЛУЖАНКА И АЛЕКСАНДР
ДВА С ЛИШНИМ десятка лет пришлось дожидаться служанке Александра, прежде чем ее, после рождения Там, повысили до кормилицы. Она единственная претерпела все внутренние и внешние ненастья, познала все глубины печали, все безысходные безумства своего хозяина. Она умела распознавать надвигающуюся беду по стуку его каблуков по плиткам пола. Одна лишь она могла измерить тяжесть его тоски по родине и нежелания пускать корни во Вьетнаме. Поначалу он еще носил пиджак и видом своим напоминал инженера, в отличие от предшественников в мятых несвежих рубахах нараспашку. Он заставлял себя сидеть на стуле прямо, чтобы не выглядеть развязным, как его соотечественники. В отличие от более пожилых собственников, он погружал руки в красную почву, чтобы почувствовать ее на ощупь, как и туземцы. Но потом, невозмутимо и неотвратимо, тело его начало подражать повадкам ему подобных. Сам того не сознавая, он стал все чаще бить своих кули по затылку, винить их в спаде производства — вместо того, чтобы внимательнее всмотреться в отравленные корни деревьев. Старый вояка, закаленный муссонами, финансовыми проблемами и утратой иллюзий, все меньше и меньше отличался от прочих хозяев.
Кормилица поступила к нему на службу в пятнадцать лет: девочка, разлученная со своим внебрачным ребенком. Поначалу ее назначили бонной бонны старшей бонны. Она последней доедала остатки любой трапезы, хотя именно ей приходилось ощипывать курицу, чистить рыбу, рубить свиную тушу… В день ухода своей непосредственной начальницы она унаследовала все хозяйственные дела в спальне Александра, сиречь теперь ей полагалось сторожить его отдых, оставаясь при этом совершенно незаметной. По складкам на простыне она могла определить, в какие ночи Александр, измученный заботами, сидел на краю постели, уронив голову на руки. По волоскам цвета воронова крыла и местам, где они обнаруживались, она умела до тонкостей восстанавливать хореографию его амурных услад. За годы, прожитые у Александра в кильватере, у нее развилась логика, с помощью которой она сокращала некоторые его расходы. Она стала хранительницей гроссбуха, откуда были вырваны страницы, а на месте их лежали пачки банкнот и золотые кольца, нанизанные на цепь, тоже золотую, в двадцать четыре карата. Твердый переплет гроссбуха она проверяла каждый день, после того как стирала с него все следы пальцев Александра. В итоге ворам было бы непросто отличить эту книгу от прочих, стоявших на этажерке. Кормилица стала тенью, следовавшей за тенью Александра. Его ангелом-хранителем.
КОРМИЛИЦА И ТАМ
С РОЖДЕНИЕМ ТАМ служанка, произведенная в кормилицы, снова почувствовала себя матерью, снова научилась улыбаться — умение это она утратила, когда оставила сына у бабушки в Май-Лэ. С тех пор другие работники стали ее называть chị vú, то есть «старшая сестра-грудь». Богатые женщины часто нанимали молодых матерей вскармливать своих отпрысков, дабы не портить формы собственной груди. Вьетнамский язык отличается большим целомудрием, однако слово, обозначающее женскую грудь, произносят без колебаний и без стыда, поскольку в этом контексте оно полностью лишено эротической подоплеки. При этом, беря в аренду груди женщин chị vú, хозяйки относились к ним как к неодушевленным предметам и требовали, чтобы они вскармливали только их ребенка и никого больше. Некоторые chị vú умудрялись по ночам бегать к собственным детям, что грозило им наказанием или увольнением. Большая же часть привязывалась к своему выкормышу, поскольку собственный ребенок такой матери мог жить на расстоянии в пятьдесят, сто, пятьсот километров. Хозяйки жертвовали материнскими привилегиями во имя красоты, зная при этом заранее, что к запаху пота своей chi vü их младенец привяжется сильнее, чем к запаху заграничной туалетной воды, которой настоящие матери опрыскивали кожу.
Что до Там, ей кормилица не давала грудь. Она вскормила ее, бегая за нею с ложечкой в руке, превращая каждый прием пищи в игру в прятки, в которой участвуют две подружки.
ТАМ И ЛИЦЕЙ
ПОКА ОНИ ЖИЛИ В МАЙ-ЛЭ, кормилица возила Там за много километров на велосипеде, чтобы та могла брать уроки игры на пианино. Она раз за разом штопала свои панталоны, но только в самых крайних случаях открывала книжку, заполненную монетами и слитками: ее она сумела спасти при побеге. Днем она твердила Там, что нужно ходить в школу и учиться; по ночам прятала ее от любопытных взглядов, укладывая спать между собой и бабушкой.
Уважая волю Александра и Маи, кормилица прибегла к помощи сотрудников местной системы образования — вместе они заполнили документы, дававшие Там право на сдачу экзаменов в самую престижную школу Сайгона. Лицей имени Зя Лонга сумел пережить переезды, оккупацию и метаморфозы собственной миссии, сохранив при этом репутацию. На момент его основания в начале XX века — тогда он еще назывался Колледжем для девочек туземок — все занятия велись только на французском, за исключением двух уроков вьетнамской литературы в неделю. Несколько десятилетий спустя вьетнамский язык все-таки сумел проникнуть в учебный процесс, а за ним вскоре последовал и английский. В лицей