Там очень быстро заманили в один из тысяч борделей, которые вырастали по всему городу как грибы. Удаляющееся позвякивание ключей в его пальцах за порогом их квартирки, стихшие сквозняки в коридоре и повторяющиеся угрозы выставить ее за дверь заставили Там принять тот факт, что ей придется питать изголодавшихся своей плотью. Она надеялась снова услышать интонации пилота в голосе кого-то из солдат, которые подступались к ней с любовными заигрываниями. Каждый очередной перепих был для нее что удар в сердце. В живых она осталась лишь потому, что продолжала ждать, притом что о гибели пилота уже успели сообщить его жене и дочери, проживавшим на другом берегу Тихого океана, в Сан-Диего. Никто не сказал Там, что пилота случайно придавило колесом самолета. Вес летательного аппарата сплющил сердце, слишком одурманенное любовью, чтобы помнить еще и о благоразумии. Пилот умер в тот миг, когда, впервые после Май-Лэ, ощутил, каково это — дышать полной грудью.
ТАМ И ВОЕННЫЕ В САЙГОНЕ
ТОВАРИЩИ пилота потом говорили между собой: смерть настигла его так быстро, что даже не успела стереть улыбку с его лица.
Там про это ничего не знала. Она, в своем одиночестве, принимала авансы военных, страдавших от незримых ран, которые становились ощутимы на ощупь в сумерках, — так фосфоресцентные водоросли в морских глубинах становятся видимыми только после наступления ночи. Страхи и страдания этих мужчин смягчали ее собственные, вес их сдавленных тел давал свободу ее телу. Некоторые из них даже увлекались Там, ее английским, пересыпанным французскими словами и окрашенным вьетнамским акцентом. Прижимаясь к ней, они грезили о самых банальных вещах — о возможности зажить с нею одной семьей в Остине, Седар-Рапидс, Трентоне… Там всякий раз выражала полное согласие с их грезами, опускала ладони им на щеки, прежде чем отпустить их обратно в джунгли, где тесно от растений, подобных огромным слонам растений, которые роняют, точно слезы, капли смолы в лес, населенный «летающими тиграми», теми, что когда-то набросились на нее со своими железными зубами и стальными когтями.
«R&R»
ПОСЛЕ ТРЕХ МЕСЯЦЕВ СЛУЖБЫ БОЙЦАМ предоставляли пятидневный отпуск. Из длинного списка, составленного в порядке предпочтений, они могли выбрать место для его проведения. Влюбленные часто выбирали Гавайи, чтобы встретиться там со своей милой американочкой. Увлеченные электроникой и фотоаппаратами направлялись в Японию и на Тайвань. Гонконг и Сингапур притягивали тех, кто хотел перед возвращением домой приукрасить свой гардероб. На первом же месте находилась Австралия, потому что там жили женщины, чествовавшие их как героев, говорившие на их языке и обладавшие привычными лицами.
Могли военные сделать и другой выбор: остаться во Вьетнаме, отправиться на пляжи Вунгтау или погрузиться в дурманящую сутолоку Сайгона. Но вне зависимости оттого, в какой части страны они оказывались, их там встречала специальная команда, дабы оградить от опасностей, подстерегавших в барах. Дело в том, что командиры их знали заранее: большинство солдат предпочтут провести весь свой отпуск в опытных руках женщин, лучше их самих постигших суть их фантазмов, демонов и потребностей. Вот только в силу ограниченности времени женщины могли предложить им лишь одно утешение: выпивку и неискренние любовные ласки, вроде тех, которые показывают в кино. Солдаты возвращались в джунгли удовлетворенными, потому что женщины давали им именно то, чего они ждали. И вот постепенно понятие «R&R», сокращение от «rest and recreation», отдых и разгрузка, подверглось уточнению и превратилось в «rape and run», насилуй и беги, или в «rape and ruin», насилуй и губи. Возникли и другие сокращения, столь же реалистические: например, «А&А», означающее «ass and alcohol», задница и выпивка, «I&I», то есть «intercourse and intoxication», случка и спиртное, и «Р&Р», писька и попкорн.
По возвращении на базу армия обеспечивала бойцам медикаменты — пользовать тех, кто притащил в промежности нежелательные недуги. Во что она не вмешивалась никак, так это в процесс укоренения их семени в телах местных женщин. Именно поэтому азиатское население, в целом однородное, как в Южном Вьетнаме, оказалось разбавлено детишками со светлыми или курчавыми волосами, с круглыми глазами и длинными ресницами, темнокожими и веснушчатыми, почти всегда растущими без отца, а часто и без матери.
ЛУИ
НОВОРОЖДЕННЫЙ МАЛЬЧИК, ЕЩЕ БЕЗ имени. Торговка маниокой, нежными бататами — оранжевыми, голубоватыми и белыми — выделила ему квадратик прозрачного полиэтилена, чтобы защитить от дождя. Она назвала его «mỳ đen», то есть «штатовский/американский черный». Цирюльник, который вот уже не первый десяток лет каждое утро вешал свое зеркало на вбитый в дерево ржавый гвоздь, предпочитал его называть «con lai», «ребенок смешанных кровей», или просто «đen». Дама, которой приходилось каждую ночь привязывать дополнительные ветки к своей метле, чтобы подметать тротуары, выкормила Луи вместе со своим ребенком, у которого кожа была примерно того же оттенка. Эта мать-кормилица не дала ему имени, поскольку была немой от рождения — а может, онемела, когда ей пришлось прикинуться мертвой, чтобы выжить по ходу очередного нашествия в родную деревню; а может, дар речи она потеряла при рождении собственного сына, который цветом кожи был точь-в-точь в свою мать и в своих обугленных двоюродных братьев. Этого не знал никто, ибо никто у нее ничего не спрашивал. Так оно принято в этом уголке мира, в этом уголке тротуара.
Однажды, ближе к середине дня, на тот же тротуар шагнула, выйдя из бара, молодая женщина — дверь она держала открытой по ходу долгого прощального поцелуя со своим солдатом-американцем, для которого, в его солидном возрасте девятнадцати или двадцати лет, наверняка стала первой возлюбленной. Музыка, игравшая внутри, была слышна и на улице, там, где стоял местный велорикша. Он хотя и не был лично знаком со всеми посещавшими бар военными, но мог, однако, предвидеть