Я молчу, сжимая руки в кулаки внутри карманов куртки. Готовая к обороне. Всегда готовая к обороне. Интересно, в какой момент эта черта у меня появилась? До замужества я никогда не задумывалась над объяснениями, а когда вышла замуж за Лешу, то он почти всегда спрашивал где я, что делаю, с кем нахожусь. И если раньше я все списывала на волнение, усталость, даже ревность, то сейчас я понимаю, что это всего лишь был банальный контроль.
Он делает шаг вперед, и инстинктивно я отступаю на шаг назад. Его лицо, освещенное тусклым светом дворового фонаря, кажется еще более резким. Он замечает мое движение и останавливается.
— Я принес вам это, — он протягивает букет. Белые розы, крупные, идеальной формы, кажутся абсолютно инородным предметом в его сильной руке. — В знак извинений.
Я смотрю на цветы, потом на него. В голове стучит одна мысль: «Тактика. Это всего лишь тактика».
— За что извиняться, товарищ майор? — мой голос звучит холодно и отстраненно, я даже сама удивляюсь этому. — Вы блестяще провели свою операцию. Достигли всех целей. Я получила то, что хотела. Тут скорее я должна быть вам благодарна, а не вы мне.
Он едва заметно морщится, делая небольшой шаг ко мне, но при этом не нарушая личного пространства.
— Вам не стоит разговаривать со мной, как с начальником штаба, отчитывающимся о выполнении боевой задачи.
— А как же мне с вами говорить? — вырывается у меня, и в голосе прорывается та самая обида, которую я пыталась задавить. — Я ведь для вас так и осталась «гражданкой Одинцовой». Удобным инструментом в ваших руках. Вы использовали мою боль, мой испуг, мое унижение… Вы смотрели, как он тычет мне в лицо эту справку, и ничего не говорили! Вы дали ему унизить меня, чтобы он почувствовал себя увереннее и совершил ошибку! Разве это не так?
Он слушает, не перебивая, пока я высказываю обиду. Понимаю, глупо, он ничего мне не обещал, и вообще не обязан был помогать, но в груди почему-то все равно жжет.
— Да. Все так.
От его признания становится еще больнее. Где-то в глубине души я ждала оправданий, отрицаний, но не этой солдатской прямоты, к которой я не привыкла.
— Но это была не вся правда, — продолжает он. Его голос теряет официальные нотки, в нем появляется какая-то новая, непривычная хрипотца. — Да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. Есть разница. Я видел, как он на вас смотрит. Как говорит с вами. Я видел синяки. И я понял, что просто помочь вам написать заявление — значит оставить вас один на один с ним и его связями. Мне нужно было не просто наказать его. Мне нужно было полностью его обезоружить. Чтобы он больше никогда не смог к вам подойти и не начал вновь угрожать.
Он делает паузу, его взгляд становится настолько пронзительным, что мне хочется отвернуться.
— Но я не учел одного. Я не учел, что вы… что вы будете смотреть на меня потом так, как будто я нанес вам удар хуже, чем он.
В его словах нет ни капли оправдания. Есть лишь констатация ошибки в расчетах. Тактической ошибки.
— И что теперь? — спрашиваю я, все еще не двигаясь с места. — Вы исправили ошибку? Привезли цветы в качестве… извинений? Чтобы сгладить неприятную ситуацию?
— Нет, — он качает головой. — Я… я хочу начать все сначала.
Он снова протягивает мне цветы. На этот раз его рука кажется менее уверенной.
— Начать что? — у меня даже голос садится. Он ведь… он это сейчас о чем? О свидании?
— Не знаю, — честно признается он. И в этой честности есть что-то, что заставляет мое сердце сделать неровный, предательский толчок. — Но я хочу попробовать.
Я медленно, почти не веря себе, вынимаю руку из кармана и принимаю букет. Шипы роз цепляются за грубую ткань моей куртки. Они пахнут чем-то неуловимо сладким, нежным, так не сочетающимся с этим человеком, с этим двором, со всей моей жизнью.
— Я не прошу у вас доверия, — говорит он, видя мое замешательство. — Понимаю, что не заслужил. Я просто предлагаю… прошу дать мне еще один шанс на реабилитацию. Я дам вам время подумать, гражданка Одинцова.
— Подумать?
— Да. Дня три хватит.
Он резко, тем самым офицерским шагом разворачивается и делает несколько шагов к своей машине, не оставляя мне времени для вопросов. Он ведь… точно говорил о свидании? Или я снова не так все поняла?
Глава 15
Я стою, вжавшись спиной в холодную стену подъезда, сжимая в руках букет. Шипы цепляются за дырку на кармане моей старой куртки. Их нежный, сладкий аромат кажется верхом абсурда на фоне вони сигаретного окурка.
«…дать мне еще один шанс на реабилитацию».
Его слова звучат в голове, словно эхо в пустой пещере. Реабилитацию? Он что, на исправительных работах у меня? Я не проект, не служебное задание. Я — живой человек, с разбитым сердцем и дырявой памятью, где образ заботливого Лёшика навсегда перекрыт картиной того, как он сидел на нашем диване с другой.
А этот… Демид. Майор Громов. Он ворвался в мой мир, как ураган, — то спасая, то обманывая, то снова появляясь из ночи с цветами. И теперь он предлагает «начать все сначала». Начать что? У нас даже и намека на что-то не было. И главное — зачем?
Поднимаюсь на этаж. Ноги ватные, в висках стучит. Я застываю на площадке, не в силах повернуть ключ в замке. Что я скажу Маринке? «Вот, смотри, мой личный стратег прислал мне белый флаг. Непонятно, капитуляция это или предложение о перемирии».
После нескольких неудачных попыток дверь распахивается сама. На что я надеялась? Видела же, что Марина наблюдает за мной. Ее глаза сразу же прилипают к белоснежному букету.
— Ну что?! — почти кричит она, хватая меня за рукав и втягивая в квартиру. — Хочу подробностей, немедленно! Он извинился? Предложил встречаться? Говори!
Я молча протягиваю ей цветы. Она хватает их, рассматривает с пристрастием, будто пытаясь найти в бутонах скрытый микрофон или взрывчатку.
— Белые розы, — тянет она с видом знатока. — Это же символ…
— …начала чего-то нового, я знаю, — перебиваю ее, вешая