Сцена 5: Первый проблеск цели.
Мирош долго молчал. В его голове звучали голоса предков. Теперь он понимал их гнев, их скорбь, их непоколебимость. Они охраняли не просто земли или титул. Они охраняли саму структуру мира.
Он поднял голову и посмотрел на Григория. В его детских глазах не было страха. Был холодный, расчётливый огонь.
— Значит, чтобы просто жить, — сказал он чётко, — мне нужно либо навсегда спрятаться и надеяться, что они не найдут, а Договор как-нибудь сам продержится… либо стать сильнее. Сильнее отца. Сильнее «Серебряного Пути». Чтобы иметь право говорить с ними не как беглец, а как Страж. Как равный.
Григорий смотрел на него, и в его суровых глазах что-то дрогнуло. Гордость? Боль? Признание?
— Да, сокол, — прошептал он. — Именно так. Но для этого… тебе нужно будет научиться не просто владеть даром. Тебе нужно будет понять его суть. И обе его стороны. И свет, и тень. Порядок и Хаос. А это… — он тяжко вздохнул, — …это путь по лезвию бритвы. Многие из наших срывались. Сила Хаоса сладка и мгновенна. Сила Порядка — тяжка и требует железной воли.
— Я научусь, — просто сказал Мирош. И в его голосе была не детская самоуверенность, а спокойная решимость взрослого человека, принявшего стратегическое решение.
Он подошёл к маленькому оконцу, отодвинул ставню. В лицо ударила струя холодного, влажного воздуха. Буря бушевала, ломая ветви, сея хаос. Но где-то там, за тучами, должны были быть звёзды — вечные, неизменные, символ порядка.
«Вот она, моя новая KPI, — с горькой иронией подумал Артём. — Не увеличить прибыль на 15 %, а сохранить баланс мироздания. И устранить конкурентов, желающих монополизировать рынок магических сил. Задача ясна.»
Григорий, глядя на его маленькую, но не по-детски прямую спину, подумал, что видит не ребёнка, а того самого Велегора в момент принятия решения спуститься в Бездну. В его душе смешались страх за мальчика и дикая, неистовая надежда.
«Прости, Мирослав, Анна… но ваш сын… он уже не совсем ваш. И не совсем ребёнок. В нём живёт дух, готовый принять бремя, которое сокрушило бы иного взрослого.»
А буря за окном, будто чувствуя рождение новой воли, нового центра силы, выла ещё яростнее, сметая старое, расчищая место для будущих битв.
Конец серии 3.
Серия 4: Первый вызов: детские игры при дворе Великого Князя
Сцена 1: Новое имя, новая жизнь.
Прошло ещё два года. Шесть лет от роду Мирош — или теперь уже Еремей, сын небогатого лесничего Григория из дальних северных угодий, — впервые ступил на брусчатку Стольного Града. Его «дядя» Григорий, благодаря старым, полузабытым связям и умело подделанным грамотам, устроился в княжескую дружину на скромную должность. А его «племяннику», одарённому мальчику, выпала честь (и риск) быть принятым в число детей, допущенных к играм с юными отпрысками знатных родов при дворе.
Это был тонкий расчёт. Прятаться вечно в лесу — значит оставаться в невежестве. Нужно было учиться жить среди людей, понимать правила их игр. И где лучше всего изучать будущую элиту царства, как не в её детской?
Еремей шёл рядом с Григорием, стараясь не пялиться по сторонам, но впитывая всё: высокие белокаменные стены с яркими изразцами, запахи — от конского навоза и специй до дорогих масел и воска, гомон толпы. Его сердце бешено колотилось, но лицо он старался держать спокойным, «деревянным», как учил Григорий: «Лишняя эмоция — щель в доспехах».
— Помни, ты — лесничий сын. Ты знаешь зверей, травы, можешь выследить зайца и развести костёр под дождём. Гордого вида не кидай, но и в грязь лицом не ударяй. Молчи больше, слушай, — наставлял его Григорий на подходе к княжеским палатам. — И ни в коем случае… знак. Даже если обидят.
Еремей кивнул. Печать на запястье была туго обмотана простой холстиной под рукавом рубахи — «от сглаза», как они объясняли бы, если бы кто спросил.
Сцена 2: Львиный зевок.
Детские покои оказались не просто комнатой. Это был целый мир в миниатюре: светлый терем с росписями, игрушки — резные кони, деревянные мечи, обтянутые кожей мячи. И дети. Мальчики и девочки в ярких, дорогих кафтанах и сарафанах, с любопытством, высокомерием или безразличием разглядывающие нового.
Их представили: вот сын окольничего, вот дочь воеводы, вот племянник митрополита. И в центре, на резном стульце чуть повыше, сидел мальчик лет восьми — княжич Всеволод, младший сын Великого Князя. Не наследник, но всё же кровь правителя. Он смотрел на Еремея с ленивым, хищным интересом, как кот на новую мышку.
— Лесничий сын? — переспросил Всеволод, растягивая слова. — Значит, ты с медведями говоришь и по деревьям лазаешь, как белка?
Тихий смешок пробежал по кругу. Еремей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Первый тест. Социальный.»
— С медведем говорить не доводилось, княжич, — ответил он ровно, сделав подобающий полупоклон. — Увидишь — лучше тихо уйти. А по дереву забраться, чтобы спугнуть глухаря или устроить засаду на волка — это да, умею.
Его ответ, лишённый заискивания, но демонстрирующий полезный навык, слегка озадачил дворянских отпрысков. Всеволод прищурился.
— Покажи, как волка выслеживают.
Сцена 3: Игра в охоту и первую ловушку.
Еремей понял, что это не просто просьба. Это спектакль, где он — потешный зверь. Но отказаться — значит проявить слабость. Он сделал вид, что осматривается, «принюхивается» к воздуху, медленно прошёлся по комнате, делая вид, что изучает «следы». Потом остановился у одного из мальчиков, сына дьяка, который был известен как ябеда и подлипала.
— Вот, — сказал Еремей с деланной серьёзностью. — Этот «заяц» прошёл здесь недавно. Бежал быстро, петлял, но оставил след — тревогу в воздухе.
Дети засмеялись уже над «зайцем». Тот покраснел. Всеволод ухмыльнулся. Ему понравилось это переключение внимания.
— А «волк» где?
Еремей медленно обернулся и посмотрел прямо на Всеволода. Не вызывающе, а оценивающе, как охотник на дичь.
— «Волк»… сидит на возвышении. Смотрит. Ждёт, когда добыча сделает ошибку.
Наступила тишина. Всеволод не ожидал, что его самого введут в игру. Его глаза блеснули — то ли от злости, то ли от интереса.
— Остроумно, — холодно сказал он. — Для лесного простака. Ну что ж, раз ты такой знаток зверей… Давайте поиграем в «Медведя в берлоге».
Сцена 4: Медведь в берлоге.
Правила были просты и жестоки. «Медведя» (Еремея по жребию,