Еремей понял, что это ловушка. Избиение под видом игры. Его взрослый разум лихорадочно искал выход. Физически отбиться? Слишком много глаз. Показать необычную ловкость? Вызовет вопросы. Стерпеть? Унизительно и может стать нормой.
Мяч полетел. Еремей, с его отточенной в лесу ловкостью, увернулся. Второй бросок — снова уворот. Дети оживились. Это было неожиданно. Всеволод нахмурился.
— Держите его! — скомандовал он.
Круг сжался. Мяч летел чаще, со всех сторон. Один удар пришёлся по плечу — больно. Второй — по спине. Еремей, крутясь как волчок, видел злорадные лица. В его груди закипала ярость. Он почувствовал, как от боли и унижения печать на запястье заныла, стало горячо. Нет. Ни в коем случае.
Он поймал взгляд одной девочки, дочери какого-то боярина. Она не бросала мяч, смотрела с неодобрением и… жалостью? Нет, не жалость. С интересом. Как на необычное животное.
И тут его осенило. Он не должен победить в этой игре. Он должен её переиграть.
Третий мяч, брошенный самим Всеволодом, летел прямо в лицо. В последний момент Еремей не стал уворачиваться. Он сделал шаг навстречу и… поймал мяч. Резко, чётко, с хлюпающим звуком об ладони. Сила броска отдалась в руке, но он удержал.
Тишина стала абсолютной. Еремей стоял, держа мяч, его дыхание было ровным, хотя сердце колотилось. Он посмотрел на Всеволода.
— В лесу, княжич, — сказал он громко, ясно, так, чтобы все услышали, — медведя, если он не тронул твоих запасов и не напал первым, убивать — дурная примета. Говорят, дух леса обижается. Охотник потом с дерева сорвётся или в болоте увязнет. Лучше его… задобрить.
И с этими словами он медленно, почти церемониально, протянул мяч обратно Всеволоду. Не бросил к ногам, не швырнул, а именно протянул, как дары приносят.
Всеволод замер. Весь его план рухнул. Избиение не состоялось. Униженный «медведь» вдруг превратился в загадочного носителя лесной мудрости, почти шамана. Отнять мяч силой сейчас — выглядеть грубым и суеверным. Оставить — признать его странную победу.
Лицо княжича исказилось от гнева и замешательства. Он рывком выхватил мяч из рук Еремея.
— Глупые суеверия! — фыркнул он, но былого удовольствия в его глазах уже не было. Игра была испорчена. — Надоело. Идёмте лучше соколов смотреть.
Сцена 5: Первый союзник и урок.
Дети, почуяв смену ветра, потянулись за своим принцем. Еремей остался стоять в центре опустевшего круга, растирая ушибленное плечо. Подошла та самая девочка.
— Ты ловко придумал, — сказала она просто. Её звали Арина. — Он любит, когда перед ним трепещут. Ты не стал. Интересно.
— Не хотел обижать дух леса, — с деланной простодушной улыбкой ответил Еремей.
Арина пристально на него посмотрела. Её взгляд был пронзительным, не по-детски оценивающим.
— Дух леса, говоришь? — она улыбнулась уголком рта. — Мой отец говорит, что самое опасное в лесу — не медведь, а тихая вода, что скрывает трясину. Будь осторожен, «лесничий сын». Здесь трясин больше, чем в любом болоте.
Она развернулась и ушла, оставив его с новыми мыслями.
Вечером, в их каморке на службовой части двора, Григорий осматривал синяк.
— Жив, цел, печать скрыл. И даже вышел из воды сухим, — констатировал он с громадным облегчением. — Что понял?
— Что они — как стая, — задумчиво сказал Еремей. — Есть вожак. Есть те, кто за ним слепо идёт. Есть те, кто боится. И есть… те, кто наблюдает и думает своей головой. Как та девочка, Арина.
— Запомни её. Возможный союзник. Или умный враг. А княжич?
— Ему нужно либо подчинить, либо удивить, либо стать незаметным. Сегодня я попробовал удивить. Но это разовая мера. Он теперь будет меня или бояться, или ненавидеть.
— Правильно мыслишь, — кивнул Григорий. — Завтра будет новая игра. И послезавтра. Это только начало. Ты прошёл первую проверку на детской площадке, сокол. Но помни: настоящая игра ведётся не здесь. Она ведётся в кабинетах их отцов, в шёпоте советников, в звоне монет. А ты пока что — всего лишь пешка на их доске. Но даже пешка, если дойдёт до конца, может стать ферзём.
Еремей смотрел на потолок, чувствуя усталость не столько физическую, сколько душевную. В офисе была простая вражда из-за премии. Здесь же — многослойные, опасные игры, где ставкой могла быть жизнь.
Он коснулся повязки на запястье. Печать была спокойна, холодна. Но в глубине души он чувствовал лёгкое, одобрительное эхо — будто тени предков наблюдали за его первым маневром на поле боя под названием «двор» и остались… довольны.
«Ладно, — мысленно подвёл он итог. — Первый раунд социального взаимодействия завершён. Приобретено: один потенциальный информационный актив (Арина), определён профиль ключевого угрозового агента (Всеволод), получен практический опыт в области придворного этикета и неписаных правил. Потери: минимальные. Продолжаем наблюдение и сбор данных.»
И, закрывая глаза, он уже планировал, как завтра будет не уворачиваться от мяча, а изучать связи между детьми, запоминать их жесты, их страхи. Ведь детские игры — это всего лишь репетиция взрослых интриг.
Конец серии 4.
Серия 5: Сила памяти: магия современного ума в мире мечей и чар
Сцена 1: Усталость от чужих правил.
Прошла неделя с момента «игры в медведя». Еремей стал своим, но не совсем. Он был «тем самым лесничим сыном» — предметом лёгкого презрения, скрытого любопытства и отстранённого наблюдения. Он научился вовремя смеяться, вовремя опускать глаза, вовремя предлагать «лесную» мудрость, чтобы развлечь княжича, не вызывая у того нового приступа злости.
Но это отнимало силы. Постоянная бдительность, игра в простака, подавление естественных реакций (как детских, так и взрослых) — всё это истощало. По ночам он мечтал не о прошлой жизни в офисе, а о глухом лесу, где можно дышать полной грудью и не следить за каждым словом. Его единственным убежищем была каморка Григория и… его собственная память.
Сцена 2: Библиотека в сознании.
Однажды, после особенно изматывающего дня, когда Всеволод заставил его ползать на четвереньках, изображая «дрессированного медведя» для заезжего гостя, Еремей сидел на своей постели, сжимая кулаки до боли. Ярость, горячая и густая, подступала к горлу. Печать на запядии заныла предупреждающим жаром.
«Нет. Не сейчас. Не здесь. Надо отвлечься. На что?»
И его разум, ища спасения от унижения, ушёл внутрь себя. Не к шёпоту предков (те молчали,