Верхняя площадка винтовой лестницы вела на прелестную веранду, в каждом уголке которой росли цветы, наполнявшие воздух сладостью, а мраморные дельфины, поддерживаемые купидонами, с успокаивающим журчанием изливали освежающие потоки, которые были особенно приятны после нашей жаркой поездки. С веранды мы прошли через открытые окна в большую гостиную, которая была обставлена и украшена самым роскошным образом. На стенах висели великолепные гобелены и красивые стеклянные витрины, полные старинных монет, медалей и военных орденов; инкрустированные шкафы, мозаичные столики и секретеры преграждали нам путь по турецкому ковру, толстые складки которого заглушали наши шаги; с потолка свисали красивые люстры из разноцветного стекла. Не обошлось и без искусства: в одном углу комнаты на высоком мольберте стоял незаконченный акварельный пейзаж, а в другом – рояль.
Баронесса предложила прогуляться по парку, поэтому мы спустились по другой лестнице, тоже винтовой, и вошли в длинную картинную галерею, где висели портреты множества мадьяр мрачного вида в роскошных нарядах и со свирепыми усами, загнутые кончики которых, казалось, угрожали их зрению. Оставив этих воинов, мы вышли на большую аллею, обсаженную розами. Она вела вдоль старой, покрытой мхом стены с балюстрадой – продолжения стены террасы перед замком; и отсюда, как и с фасада, открывался прекрасный вид на долину Мароша. Серые, обветренные стены старого замка на некотором расстоянии окаймляли дорожку и создавали заметный контраст с современной длинной и прямой крышей из красной черепицы.
Прямо над нами возвышалась старая башня, в которой вместо окна была длинная щель. Барон сообщил мне, что это была камера пыток, из которой несчастных узников, избитых до полусмерти и подвергнутых иным пыткам, сбрасывали через люк в полу в глубокую яму, где они коротали свои недолгие дни. Подобные отверстия в других башнях обозначали, где находились темницы для заключенных, и даже ниже уровня рва люди проводили долгие годы в сырости и темноте, без единого лучика света или надежды. Чтобы подчеркнуть почтенную древность этой башни, мне вряд ли нужно говорить, что в ней, конечно же, водятся привидения. Я уже знал о том, что когда-то существовали чудовища, способные на подобную дьявольскую жестокость по отношению к своим собратьям, поскольку я видел подобные доказательства в замке Нюрнберг и в других местах, и нет никаких сомнений в том, что в Средние века столь ужасные деяния были довольно распространены. Однако эти мрачные размышления рассеялись при мысли о том, что они больше невозможны, и при виде прекрасной сцены, открывшейся передо мной. Яркое, теплое солнце, мягкий, ухоженный газон, благоухающие цветы, воздух, кишащий всевозможными насекомыми, от ярких и вездесущих бабочек до жужжащих пчел – притягательная сила всего этого быстро овладела мной, и я полностью насладился этим зрелищем.
Пройдя через сады, мы углубились в лес, тропинка через который вела к тенистому уголку, откуда открывался вид на всю долину. Здесь мы увидели удобное место, словно созданное для отдыха – и мы с радостью приняли это приглашение. Лес покрывал склон холма, на котором был построен замок, вплоть до долины внизу, белая дорога то тут, то там выглядывала из-за деревьев, постепенно поднимаясь вверх. По этой дороге в облаке пыли гнали стадо буйволов. Они были похожи на черных жуков, а их погонщики – на крохотные пятнышки. Холм, на котором стоял замок, был настолько крут со стороны галлийской границы, что представлял собой очень мощную военную позицию, которая, если бы ее расчистили для использования современной артиллерии, осталась бы неприступна при первом же ударе. Перед нами, насколько хватало глаз, простирался бесконечный лес, вплоть до подножия горного хребта. Он переливался бесчисленными оттенками зеленого, синего и коричневого, переходящими в темно-фиолетовый по мере того, как лес становился более низкорослым и терялся в дымке, окружающей скалистые утесы. Они возвышались хребтом за хребтом, пока их не увенчал могучий «Истен-Шек» (Трон Бога) [50], обитель вечных снегов. Этот вид напомнил мне о том, как я впервые увидел Гималайский хребет с непальской границы, и вызвал то благоговейное чувство ничтожества человека, когда сталкиваешься лицом к лицу с потрясающим величием природы. Я всегда испытываю это чувство, когда вижу горы, оно напоминает мне о великой идее Канта о том, что возвышенный эффект огромных физических объектов возбуждает сознание моральной силы, более могущественной, чем вся природа, и я почувствовал, насколько прав был этот великий анализатор психологических явлений.
Карпаты, возвышающиеся в своем первобытном величии, – зрелище, которое нелегко забыть. Они почти неприступны, а их крутые и скалистые склоны изрезаны многочисленными пропастями, через которые стекают воды, питающие Трансильванию. В этих горах заключены огромные запасы полезных ископаемых, но они до сих пор не добывались должным образом…
По завершении трапезы [мне показали] экипаж, который должен был отвезти меня в Коложвар. О боги! ужас! Тяжелый старый «Берлин», герметично закрытый от проникновения воздуха, в котором можно было сидеть только выпрямившись; стекла спереди и по бокам, чтобы пассажир мог хорошенько прожариться, когда солнце будет светить в полную силу в течение часа или двух; и, наконец, пружины (или что там у них было), все не так, как надо [51].
Чтобы запрячь эту допотопную карету, откуда-то были выкопаны два старых мешка с костями, которых нельзя было отнести ни к одному виду рода equus [52], известному в Западной Европе, и на их шеи были надеты какие-то «колокольчики», чтобы, я полагаю, ввести их в заблуждение, заставив думать, что они норовистые молодые жеребята. Сбруя, которой комплектовалось это снаряжение, своей долговечностью была в большей степени обязана изготовителю канатов, чем шорнику. Есть восхитительная ирония в названии, которое трансильванские немцы дали этой ужасной карете. Они называют ее Gelegenheiten – «возможности». Однако эта возможность была не призрачной богиней успеха, а весьма существенным провалом.
Книга оборотней, С. Бэринг-Гулд, Смит Элдер, 1865 [53]
В болгарском и словацком языках слово «оборотень» звучит как vrkolak, являясь родственным современному греческому слову с тем же значением – [ЗрикдХакас;. Оборотни в Греции во многом сродни вампирам. Тамошние ликантропы впадают в каталептический транс, во время которого душа покидает тело, вселяется в волка и жаждет крови. После возвращения души ли-кантроп чувствует ужасную усталость, словно после тяжкого труда. Умерев, оборотни становятся вампирами. Часто они принимают облик волков или гиен и на полях сражений лишают жизни умирающих солдат. Еще эти твари могут проникать в дома и воровать малюток из