Собрался ещё один семейный конклав. Пришли все, кроме кузины Глэдис, которая страдала от невероятно мучительного неврита «с тех самых пор, как бедная Досс стала странной», и поэтому не могла вынести никакой ответственности. Они решили – точнее, приняли как факт, – что лучше на время оставить Вэланси в покое – «пока у неё голова не встанет на место», как выразился дядя Бенджамин, – «и внимательно наблюдать за ней, но пусть всё идет своим чередом». Термина «бдительное ожидание» тогда ещё не изобрели, но на деле именно этой тактике растерянные родственники Вэланси и последовали.
– Надо руководствоваться дальнейшим ходом событий, – продолжил дядя Бенджамин. – Легче, – заявил он со всей торжественностью, – разбить яйца, чем склеить. Конечно, если она станет агрессивной…
Дядя Джеймс посоветовался с доктором Амброзом Маршем. Доктор Марш одобрил их решение. Он обратил внимание разгневанного дяди Джеймса, который с радостью сбыл бы Вэланси с рук, что пока она не сделала и не сказала ничего, что доказывало бы её сумасшествие. А без доказательств невозможно запереть человека в таком зрелом возрасте. Ничто из того, что сообщил дядя Джеймс, не вызвало тревоги у доктора Марша, неоднократно подносившего руку ко рту, чтобы скрыть улыбку. Но, в конце концов, он не был Стирлингом. И очень плохо знал прежнюю Вэланси. Дядя Джеймс ретировался и поехал обратно в Дирвуд, по пути размышляя о том, что доктор Марш не такой уж и профессионал и что Аделаида Стирлинг могла бы найти себе мужа получше.
Глава 14
Жизнь не останавливается, даже если в неё врывается трагедия. Приходится готовить еду, если умирает сын, и чинить крыльцо, даже если ваша единственная дочь сходит с ума. Миссис Фредерик в своей педантичной манере давно запланировала починку крыльца на вторую неделю июня: крыша над ним опасно накренилась. Ревущий Эйбел, приглашённый для этой работы ещё несколько месяцев назад, явился утром первого дня второй недели и тут же принялся за дело. Разумеется, навеселе. Ревущий Эйбел редко бывал трезв. Но сейчас он находился на первой стадии опьянения, которая делала его разговорчивым и добродушным. Исходящий от него аромат виски едва не вывел из себя обедавших миссис Фредерик и кузину Стиклз. Даже Вэланси, при всей её эмансипированности, этот аромат пришелся не по душе. Но она хорошо относилась к Эйбелу, к его живым и красноречивым речам, так что, вымыв тарелки после обеда, она вышла на крыльцо и села на ступеньки, чтобы перекинуться с ним парой слов.
Миссис Фредерик и кузина Стиклз сочли это возмутительной выходкой, но что они могли сделать? Вэланси лишь насмешливо улыбнулась, когда они позвали её в дом, и не сдвинулась с места. Противостоять им оказалось так легко – стоило только начать. Первый шаг был самым трудным. Обе не продолжили увещеваний, опасаясь, как бы Вэланси не устроила сцену перед Ревущим Эйбелом, который разнесёт её по всей стране с характерными комментариями и преувеличениями. Несмотря на июньское солнце, погода стояла слишком холодная, чтобы миссис Фредерик могла подслушать, о чём они говорят, сидя у окна столовой. Но если бы она знала, к чему приведёт их беседа, то предотвратила бы её даже ценой отказа от починки крыльца.
Вэланси сидела на ступеньках, открытая не по-июньски холодному ветру, заставлявшему тётю Изабель жаловаться на изменения климата. Ей было всё равно, простудится ли она. Так восхитительно сидеть в этом холодном, прекрасном, благоуханном мире и чувствовать себя свободной. Она поглубже вдохнула чистого, чу́дного воздуха и вытянула руки навстречу ветру, позволив ему трепать себе волосы под рассказы Ревущего Эйбела о своих бедах – в промежутках между стуком молотка и весёлыми шотландскими песенками, которые он радостно напевал. Вэланси нравилось его слушать. Каждый такт его песни звучал правдиво до последней ноты.
Старый Эйбел Гэй, несмотря на семидесятилетний возраст, всё ещё был величественно красив. Его потрясающих размеров борода, спадающая на голубую фланелевую рубашку, оставалась огненно-рыжей (копна волос уже стала белой как снег), а глаза сохранили юношеские блеск и синеву. Огромные, светло-рыжие брови больше напоминали усы. Возможно, именно поэтому он всегда так тщательно сбривал щетину над верхней губой. У него были красные щёки, а вот нос, вопреки ожиданиям, красным не был. Тонкий, прямой, с горбинкой – нос, которому позавидовал бы даже самый благородный римлянин. Ростом почти шесть футов [20], широкоплечий, худощавый. В молодости он был тем ещё дамским угодником: считал всех женщин слишком притягательными, чтобы связать себя лишь с одной. Его жизнь развернулась бурной панорамой безумств, приключений, доблести, удач и несчастий. Он женился только к сорока пяти – на хорошенькой девчушке, которую его образ жизни за пару лет свёл в могилу. Эйбел напился на её похоронах и, пока ненавистный ему пастор пытался молиться, требовал, чтобы прочли пятьдесят пятую главу из книги пророка Исайи – Эйбел помнил наизусть почти всю Библию и Псалмы. С тех пор всем в его доме начала заправлять неопрятная старая кузина: готовила еду и кое-как вела хозяйство. В такой неутешительной обстановке и выросла маленькая Сесилия Гэй.
Вэланси достаточно хорошо знала «Сисси Гэй» по школе, хотя та была на три года младше. После выпуска их пути разошлись, и они больше не виделись. Старый Эйбел считал себя пресвитерианином. Точнее, он настоял на том, чтобы пресвитерианский священник венчал его, крестил ребёнка и хоронил жену; а о пресвитерианской теологии он знал больше, чем большинство священников, что делало из него грозу в любых спорах. Но в церкви Ревущий Эйбел не появлялся. Каждый пресвитерианский священник, оказывавшийся в Дирвуде, пытался – хотя бы раз – приложить руку к перевоспитанию Ревущего Эйбела. Правда, в последнее время его оставили в покое. Преподобный Бентли жил в Дирвуде уже восемь лет, но не искал встречи с Ревущим Эйбелом после первых трёх месяцев своего служения в местной церкви. В тот период он навестил Ревущего Эйбела и застал его в теологической стадии опьянения, которая всегда следовала за сентиментально-меланхоличной и предшествовала ревуще-богохульной. Последней всегда оказывалась стадия речистых молитв, когда он временно и остро осознавал себя грешником в руках гневного Господа. Эйбел никогда не заходил дальше этой черты. Обычно он засыпал прямо на коленях и просыпался трезвым, но ни разу в жизни не «напивался до беспамятства». Он пояснил мистеру Бентли, что является исправным пресвитерианином и вполне уверен в своем выборе. И не знает за собой грехов, в которых стоило бы покаяться.
– Неужели за всю жизнь вы ни разу ни о чём не жалели?