– Я не ждал такого от Досс, – удивился дядя Герберт. – Она всегда казалась такой тихой и благоразумной. Немного застенчивой, но благоразумной.
– Единственное, в чём можно быть уверенным – так это в таблице умножения, – вставил дядя Джеймс, чувствуя себя умнее, чем когда-либо.
– Ну же, давайте взбодримся, – предложил дядя Бенджамин. – Почему хористки похожи на торговцев рыбой?
– Почему? – в отсутствие Вэланси спросила кузина Стиклз.
– Любят выставлять икры, – захихикал дядя Бенджамин.
Кузина Стиклз подумала, что со стороны дяди Бенджамина это несколько бестактно. Ещё и в присутствии Олив. Впрочем, он всё-таки мужчина.
А дядя Герберт решил, что с уходом Досс стало скучновато.
Глава 12
Вэланси спешила домой сквозь едва сгустившиеся голубоватые сумерки – пожалуй, даже слишком спешила. Приступ, который настиг её, когда она благополучно добралась до своей комнаты, оказался самым болезненным из всех, что у неё были. Казалось, хуже уже некуда. Она может умереть во время одного из них. Было бы ужасно умереть в подобных муках. Возможно… возможно, это и есть смерть. Вэланси чувствовала себя страшно одинокой. Когда у неё получалось о чём-либо думать, она размышляла, каково это – иметь рядом того, кто может посочувствовать, кому будет по-настоящему не безразлично, кто просто крепко возьмёт её за руку и скажет: «Да, я знаю. Это ужасно, но не бойся, скоро станет легче». А не кого-то хлопотливого и испуганного. Не маму или кузину Стиклз. Почему ей в голову пришла мысль о Барни Снейте? Почему в апогее этой жуткой боли и одиночества она внезапно решила, что он бы посочувствовал – пожалел бы каждого, кто страдает? Почему он казался ей старым, хорошо знакомым другом? Потому ли, что она защищала его – вступилась за него перед семьёй?
Поначалу ей было так плохо, что она даже не могла принять прописанное доктором Трентом лекарство. Но в конце концов у неё получилось, и вскоре она почувствовала облегчение. Боль ушла, оставив её лежать на кровати измученной, обессиленной, в холодном поту. О, как это было ужасно! Она не сможет вынести ещё несколько таких приступов. Нельзя слишком уж возражать против быстрой и безболезненной смерти. Но так мучиться, умирая!
Вдруг она рассмеялась. Ужин принёс ей удовольствие. И это оказалось так просто! Она всего лишь произнесла то, о чём всегда думала. А их лица! Дядя Бенджамин – бедный, ошарашенный дядя Бенджамин! Вэланси была уверена, что он перепишет завещание в тот же вечер. Её часть достанется Олив. Как и всегда. Достаточно только вспомнить земляные кучки.
Ей всегда хотелось посмеяться над семейством, и теперь это стало единственным доступным ей удовольствием. Однако она сочла такой расклад печальным. Разве она не может пожалеть себя, раз никто больше не жалеет?
Вэланси поднялась и подошла к окну. Влажный, восхитительный ветер, проносившийся над едва зазеленевшими рощами, заботливо коснулся её лица как мудрый, нежный, старый друг. Тополя на участке миссис Тредголд, видневшиеся между конюшней и старым каретным сараем, высились тёмно-лиловыми силуэтами на фоне безоблачного неба, и прямо над одним из них, словно живая жемчужина в серебристо-зелёной воде, мерцала молочно-белая звезда. Далеко за станцией, вокруг озера Миставис темнел лес с фиолетовыми кронами. Над ним нависал белый, полупрозрачный туман, а выше проглядывал едва заметный молодой месяц. Вэланси взглянула на него через худенькое левое плечо.
– Я хочу, – капризно произнесла она, – чтобы у меня появилась одна маленькая земляная кучка до того, как я умру.
Глава 13
Дядя Бенджамин обнаружил, что недооценил ситуацию, так легкомысленно пообещав отвезти Вэланси к доктору. Вэланси не собиралась никуда ехать. Вэланси рассмеялась ему в лицо.
– С чего это вдруг я должна ехать к доктору Маршу? Я в полном порядке. Хотя вы и думаете, что я неожиданно помешалась. Так вот, вы ошибаетесь. Я просто устала жить, как хотят другие, и решила жить, как хочу сама. Это добавит вам тем для обсуждений, помимо краденого малинового джема. Разговор окончен.
– Досс, – торжественно и беспомощно произнёс дядя Бенджамин, – ты сама… на себя не похожа.
– На кого же тогда? – вопросила Вэланси.
Дядя Бенджамин не сразу нашёлся с ответом.
– На твоего дедушку Вансбарра, – в отчаянии проговорил он.
– Спасибо, – Вэланси выглядела польщённой. – Это прекрасный комплимент. Я помню дедушку. Он был одним из немногих настоящих людей, кого я знала – почти единственным. Бесполезно ругаться, умолять или командовать, дядя Бенджамин, или обмениваться страдающими взглядами с мамой и кузиной Стиклз. Я не поеду ни к какому врачу. И если вы пригласите его сюда, я не выйду. И что вы сделаете?
В самом деле, что? Неприлично – и попросту невозможно – тащить Вэланси к врачу силой. А других вариантов, очевидно, не было. Слёзы, мольбы и уговоры матери не принесли никаких результатов.
– Не переживай, мама, – беззаботно, но достаточно уважительно проговорила Вэланси. – Вряд ли я сделаю что-то совсем ужасное. Но мне хочется немного повеселиться.
– Повеселиться! – Миссис Фредерик произнесла это так, как будто Вэланси заявила, что собирается немножко поболеть туберкулёзом.
Олив, посланная матерью, чтобы выяснить, есть ли у неё хоть какое-то влияние на Вэланси, вернулась с пылающими щеками и гневным лицом. Она объявила матери, что Вэланси безнадёжна. После того как она, Олив, говорила с ней как сестра – мягко и мудро, всё, что ответила Вэланси, сощурив насмешливые глаза до узких щёлок, это: «Я не показываю дёсны, когда смеюсь».
– Она как будто обращалась скорее к себе, чем ко мне. Правда, мама, всё время, пока я говорила с ней, она как будто не слушала. И это ещё не всё. Когда я окончательно убедилась, что мои слова для неё пустой звук, то взмолилась, чтобы она хотя бы не говорила ничего странного при Сесиле, когда он приедет на следующей неделе. И знаешь, что она на это ответила, мама?
– Даже представить не могу, – простонала готовая ко всему тётя Веллингтон.
– Она сказала: «Я бы лучше постаралась шокировать Сесила. У него слишком красный рот для мужчины». Мама, я никогда не смогу относиться к Вэланси, как прежде.
– Её рассудок поврежден, Олив, – печально сказала тётя Веллингтон. – Ты не должна винить её за эти слова.
Когда тётя Веллингтон рассказала миссис Фредерик, что Вэланси наговорила Олив, та потребовала от дочери извинений.
– Пятнадцать лет назад ты заставила меня извиниться перед Олив за то, что я не делала, – отозвалась Вэланси. – Старое извинение как раз сгодится на