И всё равно неизбежно о нём думала. Каждая клеточка её тела болела в тоске по нему. Она скучала по его объятиям… прикосновениям его щеки… шёпоту на ухо. Вспоминала все его ласковые взгляды, колкости и шутки… маленькие комплименты… его заботу. Она перебирала их раз за разом, как некоторые женщины перебирают украшения – ни одно не ускользнуло с первого дня их встречи. Воспоминания – это всё, что теперь у неё осталось. Вэланси закрыла глаза в молитве.
– Боже, не дай мне забыть их! Позволь мне помнить каждое!
Но было бы легче забыть. Эти муки тоски и одиночества не ранили бы так жестоко, если бы стёрлась память о них. И Этель Треверс. Прекрасная колдунья с бледной кожей, тёмными глазами и блестящими волосами. Женщина, которую любил Барни. Которую он до сих пор любит. Разве он не говорил, что никогда не меняет своих решений? Она ждёт его в Монреале. Подходящая жена для богатого и знаменитого человека. Барни, конечно, женится на ней, когда получит развод. Как Вэланси её ненавидела! И как ей завидовала! Барни говорил: «Я люблю тебя» ей. Вэланси задумалась, каким тоном Барни сказал бы: «Я люблю тебя»… как в этот момент смотрели бы его тёмно-синие глаза. Этель Треверс знала. Вэланси ненавидела её за это знание и завидовала ей.
«Но у неё никогда не будет этих часов в Лазоревом замке. Они мои», – яростно думала Вэланси. Этель никогда не приготовит клубничный джем, и не станцует для Барни под скрипку старого Эйбела, и не пожарит бекон на костре. Даже никогда не побывает в домике на Мистависе.
Чем сейчас занят Барни… о чём думает… что чувствует? Нашёл ли он письмо? До сих пор ли злится на неё? Или хоть немного сочувствует? Лежит ли он сейчас в кровати, глядя на бушующий Миставис и слушая, как стекают по крыше струи дождя? Или до сих пор бродит по лесам, негодуя из-за положения, в котором оказался? Ненавидит ли её? Боль скрутила Вэланси как огромный безжалостный великан. Она встала и прошлась по комнате. Что может сулить ей утро? Прежняя жизнь без прежней косности по крайней мере сносна. Прежняя жизнь – но с новыми воспоминаниями, желаниями и страданиями.
– О, почему я не могу умереть? – простонала Вэланси.
Глава 42
Вскоре после полудня жуткая старая машина прогремела по Элм-стрит и остановилась перед кирпичным домом. Из неё выскочил мужчина с непокрытой головой и поспешно поднялся по ступеням. Звонок прозвонил так, как в него никогда не звонили прежде: яростно, напористо. Как будто звонящий требовал, чтобы его пустили, а не спрашивал разрешения. Дядя Бенджамин усмехнулся, пока спешил к двери. Он «заскочил» узнать, как чувствует себя дорогая Досс… то есть Вэланси. Ему сообщили, что с милой Досс… Вэланси всё по-прежнему. Она спустилась к завтраку, к которому даже не притронулась, и вернулась в свою комнату. Спустилась к обеду, к которому даже не притронулась, и снова поднялась к себе. Вот и всё. Ни с кем не разговаривала. И её понимающе и доброжелательно оставили в покое.
– Пусть. Редферн сегодня появится, – заявил тогда дядя Бенджамин. И теперь его пророчество сбылось. Редферн приехал – сомнений не было.
– Моя жена здесь? – без предисловий спросил он дядю Бенджамина.
Дядя Бенджамин широко улыбнулся.
– Мистер Редферн, не так ли? Очень рад встрече, сэр. Да, эта ваша негодная девчонка здесь. Мы…
– Мне нужно её увидеть, – безжалостно прервал он дядю Бенджамина.
– Разумеется, мистер Редферн. Проходите сюда. Вэланси спустится через минуту.
Он проводил Барни в малую гостиную, а сам поспешил к миссис Фредерик в большую.
– Поднимись и скажи Вэланси, что её муж здесь.
Но дядя Бенджамин сомневался, точно ли Вэланси спустится через минуту… спустится ли вовсе… так что на цыпочках проследовал за миссис Фредерик и, прислушиваясь, остановился в коридоре.
– Вэланси, дорогая, – мягко начала миссис Фредерик, – твой муж в маленькой гостиной, он ждёт тебя.
– Ах, мама, – Вэланси отошла от окна и всплеснула руками. – Я не могу увидеться с ним… не могу. Скажи ему уехать… попроси его уехать. Я не могу с ним увидеться.
– Скажи ей, – прошипел дядя Бенджамин сквозь замочную скважину, – что Редферн отказался уезжать, если не увидит её.
Редферн ничего подобного не говорил, но дядя Бенджамин решил, что он из людей подобного сорта. А Вэланси знала, что он на такое способен. И поняла, что с равным успехом может спуститься как сейчас, так и позднее.
Она даже не взглянула на дядю Бенджамина, когда проходила мимо него по лестничной площадке. Но он не возражал. Потирая руки и посмеиваясь, он направился на кухню, где добродушно спросил кузину Стиклз:
– Почему хорошие мужья как горячие пирожки?
Кузина Стиклз спросила, почему.
– Потому что у женщин они нарасхват, – просиял дядя Бенджамин.
Когда Вэланси вошла в маленькую гостиную, её можно было назвать кем угодно, но только не красавицей. Бессонная ночь оказала сокрушительное воздействие на её лицо. Вэланси надела уродливое старое платье из коричнево-голубой ткани, поскольку все красивые остались в Лазоревом замке. Но Барни бросился через комнату и заключил её в объятия.
– Вэланси, милая… милая маленькая дурочка! Почему ты сбежала вот так? Когда я вернулся вчера вечером и увидел твоё письмо, то чуть не обезумел. Шёл уже двенадцатый час… я знал, что приезжать слишком поздно. Всю ночь не ложился, ходил по комнате. Утром приехал отец… я только сейчас смог его оставить. Вэланси, что на тебя нашло? Какой ещё развод! Разве ты не знаешь…
– Я знаю, что ты женился на мне только из жалости, – перебила Вэланси, слабо пытаясь высвободиться. – Знаю, что ты не любишь меня… знаю…
– Ты слишком часто лежала без сна в три часа ночи, – проговорил Барни, встряхивая её. – Вот и всё, что не так. Люблю тебя? Люблю ли я тебя? Моя девочка, когда я увидел, как на тебя мчится поезд, я понял, люблю я тебя или нет!
– Я боялась, что ты попытаешься убедить меня, будто тебе не всё равно, – запальчиво воскликнула Вэланси. – Не надо… не надо! Я знаю про Этель Треверс… твой отец мне всё рассказал. Ах, Барни, не мучай меня! Я не могу к тебе вернуться!
Барни выпустил её и несколько секунд молча смотрел. Что-то в бледном, решительном лице Вэланси убеждало в её намерениях сильнее всяких слов.
– Вэланси, – тихо проговорил он, – отец не мог рассказать тебе всё, поскольку сам не знал. Ты позволишь