– Да, – устало проговорила Вэланси. Какой же он милый! Как ей хотелось броситься в его объятия! Пока он осторожно помогал ей сесть в кресло, она могла бы поцеловать его тонкую, смуглую руку. Она была не в силах поднять на него глаза. Нужно оставаться смелой – ради него. Он добрый, жертвенный. Конечно, он притворится, что ему не нужна свобода… она могла бы догадаться, что он притворится, как только прошло первое потрясение. Он жалел её… понимал ужасное положение, в котором она оказалась. Разве случалось так, чтобы он не понял? Но она ни за что не примет эту жертву. Никогда!
– Ты виделась с моим отцом и знаешь, что я Бернард Редферн. И, думаю, догадалась, что я Джон Фостер – раз заходила в чулан Синей Бороды.
– Да. Но не из любопытства. Я забыла, что ты просил меня не заходить… забыла…
– Ничего страшного. Я не собираюсь убивать тебя и вешать на стену, так что не стоит звать сестру Анну. Просто расскажу тебе историю своей жизни с самого начала. Я хотел рассказать тебе вчера вечером, когда вернулся. Да, я сын доктора Редферна, славящегося фиолетовыми пилюлями и микстурами. О, разве я не знаю? Разве меня не тыкали в это носом на протяжении многих лет?
Барни горько рассмеялся и несколько раз прошёлся по комнате. Дядя Бенджамин, притаившийся в коридоре, услышал его смех и нахмурился. Конечно, Досс не станет вести себя как упрямая дурочка. Барни упал на стул рядом с Вэланси.
– Да. Сколько себя помню, я всегда был сыном богача. Но когда я родился, папа ещё не стал миллионером. И даже доктором – ещё нет. Он был ветеринаром: совершенно безнадёжным. Они с мамой жили в деревушке возле Квебека и не имели ни гроша за душой. Я не помню маму. У меня даже нет её фотографии. Она умерла ещё до моего трёхлетия. Она была на пятнадцать лет младше отца – учительница в местной школе. После её смерти папа переехал в Монреаль и открыл фирму, чтобы продавать средство для волос. Состав, кажется, приснился ему однажды ночью. Что ж, дело пошло. Начали появляться деньги. Отец придумал… или увидел во сне… другие лекарства: пилюли, микстуру, мазь и остальные. К моменту, когда мне исполнилось десять, он стал миллионером – с таким огромным домом, что мальчишка, каким я тогда был, всегда чувствовал себя там потерянным. У меня были любые игрушки, какие только можно представить… и при этом я оставался самым одиноким маленьким бесёнком в мире. Я помню только один счастливый день за детство, Вэланси. Только один. Даже ты в этом отношении побогаче. Папа поехал навестить старого друга и взял меня с собой. Меня выпустили на гумно, и я провел весь день, забивая гвозди в пенёк. Чудесный день. Когда мне пришлось возвращаться в свою забитую игрушками комнату в большом монреальском доме, я расплакался. Но не сказал отцу, почему. Я ничего ему не рассказывал. Мне всегда было тяжело делиться чем-то, Вэланси… чем угодно, что затрагивало глубины моей души. А их затрагивали многие вещи. Я был очень восприимчивым ребёнком. Никто и не догадывался, насколько мне тяжело. Особенно отец.
Мне было всего одиннадцать, когда отец отправил меня в частную школу… мальчишки окунали меня в резервуар с водой до тех пор, пока я не встал на стол и не зачитал вслух все рекламы отцовских запатентованных мерзостей. Я сделал это… тогда, – Барни сжал кулаки, – я был напуган и нахлебался воды, и весь мир обернулся против меня. Но когда я пошёл в университет, и однокурсники попытались проделать тот же трюк… у них не вышло, – Барни мрачно улыбнулся. – Им не удалось меня заставить. Зато вышло сделать мою жизнь совершенно невыносимой. Мне нескончаемо приходилось слушать про пилюли, микстуру и средство для волос. «После использования» – вот как меня прозвали… видишь ли, у меня всегда была густая шевелюра. Четыре года университета превратились в сплошной кошмар. Ты знаешь… а может, и не знаешь… какими безжалостными монстрами могут быть мальчишки, когда находят такую жертву, как я. Я почти ни с кем не подружился… между мной и интересными для меня людьми всегда существовал какой-то барьер. А другой тип людей… тех, что очень даже желали близких отношений с сыном богатого доктора Редферна… меня не интересовал. Но у меня был один друг… по крайней мере, я так думал. Умный, начитанный парень… немного писатель. Нас многое связывало – я питал кое-какие тайные надежды в этом направлении. Он был старше меня… я оглядывался на него и боготворил. Год я прожил счастливее, чем когда-либо прежде. А потом… в одном из университетских журналов вышла карикатурная заметка… едкая шутка, высмеивающая отцовские лекарства. Конечно, имена изменили, но все знали, кто и что имеется в виду. О, она была остроумной… чертовски… и колкой. Макгилл смеялся над ней до упаду. Выяснилось, что это он её написал.
– Ты уверен? – Потухшие глаза Вэланси загорелись от возмущения.
– Да. Он признался, когда я спросил его. Сказал, что хорошая идея для него всегда дороже дружбы. И добавил бесплатный совет: «Знаешь, Редферн, не всё можно купить за деньги. Например, нельзя купить себе девушку». Что ж, это был удар ниже пояса. Тогда, по молодости, меня это сильно задело. И, что хуже всего, лишило множества идеалов и иллюзий. После этого я превратился в молодого мизантропа, больше не хотел заводить друзей. А потом – через год после того, как я выпустился из университета, – я встретил Этель Треверс.
Вэланси поёжилась. Барни, с опущенными в карманы руками, мрачно рассматривал пол и не заметил этого.
– Думаю, отец тебе про неё рассказал. Она была очень красивой. И я любил её. Да, очень любил. Я не собираюсь отрицать или преуменьшать это теперь. Первая любовь одинокого, романтического мальчишки, и очень настоящая. Я думал, она тоже меня любит. Был глупцом, который повёлся на это. В какой восторг я пришёл, когда она согласилась выйти за меня! Так продолжалось несколько месяцев. Потом я… узнал, что не любит. Случайно подслушал фрагмент разговора. Этого было достаточно. Подруга спросила её, как она выносит сынка доктора Редферна с прошлым из патентной медицины.
«Его деньги позолотят пилюли и подсластят микстуры, – со смехом отозвалась Этель. – Мама сказала мне подцепить его, если у меня получится. Мы на мели. Но фу! Я чувствую запах скипидара каждый раз, когда он приближается».
– Ах, Барни! – воскликнула Вэланси, охваченная сочувствием к нему. Она совершенно забыла о