Они препирались ещё минут десять, и в конце концов миссис Фредерик – пусть и с большой неохотой – разрешила Вэланси пойти.
Глава 4
– Ты надела галоши? – крикнула кузина Стиклз вслед только что вышедшей Вэланси.
Кузина задавала этот вопрос каждый раз, когда Вэланси выходила на улицу.
– Да.
– А фланелевую нижнюю юбку? – присоединилась миссис Фредерик.
– Нет.
– Досс, я тебя решительно не понимаю. Ты снова хочешь умирать от простуды?
Как будто Вэланси уже несколько раз от неё умирала.
– Сейчас же поднимись наверх и надень её!
– Мама, мне не нужна фланелевая юбка. Сатиновая и так достаточно теплая.
– Досс, у тебя был бронхит два года назад. Делай, что тебе говорят!
Вэланси вернулась, и никто никогда не узнает, каких усилий стоило ей перед этим не швырнуть как следует калошу. Она ненавидела серую нижнюю юбку больше, чем любой другой предмет гардероба. Олив никогда не заставляли надевать фланелевые нижние юбки. Олив носила жатый шелк, прекрасный батист и тонкие как паутинка, оборки. Но отец Олив «женился на деньгах», и она ни разу не болела бронхитом. Вот и весь разговор.
– Ты точно не оставила мыло в воде? – требовательно спросила миссис Фредерик. Но Вэланси уже ушла. На углу она обернулась и посмотрела на некрасивую, чопорную, благопристойную улицу. Дом Стирлингов был самым уродливым: больше похожим на коробку из красных кирпичей, чем на нечто другое. Слишком высокий для своей ширины, он казался ещё выше из-за шарообразного стеклянного купола на крыше. Его окружала пустынная, бесплодная тишина старого дома, отжившего своё.
Прямо за углом был красивый дом с витражными окнами и изящными фронтонами – новый, один из тех, в которые влюбляешься с первого взгляда. Клейтон Маркли построил его для своей невесты. Они с Дженни Ллойд собирались пожениться в июне. Домик, как говорили, был обставлен с чердака до подвала в полной готовности встретить свою хозяйку.
– Я не завидую Дженни из-за мужчины, – подумала Вэланси со всей искренностью – Клейтон Маркли не напоминал ни один из её идеалов, – но я очень завидую ей из-за дома. Ах, вот бы когда-нибудь иметь свой дом – гораздо беднее, меньше, – но свой собственный! Хотя, – добавила она с грустью, – что толку гнаться за журавлём, если даже синицу поймать не можешь.
В царстве грёз Вэланси устраивал исключительно за́мок из голубого сапфира. В реальности пределом её мечтаний был собственный маленький домик. Сегодня она завидовала Дженни больше обычного. Дженни выглядела ненамного лучше и была не так уж моложе. И всё же у неё будет этот восхитительный дом, и прелестный веджвудский [4] сервиз – она сама его видела! – и открытый камин, и бельё с монограммами, и ажурные скатерти, и серванты для фарфора. Почему некоторым девушкам достается всё, тогда как другим – ничего? Это несправедливо.
Вэланси снова закипала от возмущения: прямая, плохо одетая фигурка в потёртом плаще и старой шляпе, которую время от времени обдавали грязью автомобили, проезжавшие мимо с несносным шумом. Для Дирвуда автомобили всё ещё были в новинку, хотя в Порт-Лоуренсе уже не считались чем-то особенным, и большинство жителей Маскоки имели своё авто. В Дирвуде автомобили были только у элиты – даже здесь общество расслаивалось на светскую и интеллектуальную элиту, старинные семейства (к их числу относились и Стирлинги), средний класс и нескольких изгоев. Никто из Стирлингов пока не обзавёлся автомобилем, хотя Олив упрашивала отца его купить. Вэланси никогда не ездила в автомобиле. И никогда не стремилась. По правде говоря, она слегка их побаивалась, особенно ночью. Они казались слишком похожими на огромных рычащих монстров, готовыми в любой момент развернуться и раздавить тебя… или дико напрыгнуть. По крутым горным тропам вокруг Лазоревого замка гордо вышагивали верховые кони, а в реальности пределом её мечтаний было проехаться в коляске, запряжённой красивой лошадью. Она ездила в коляске, только когда какой-нибудь дядюшка или кузен спохватывался бросить ей этот «шанс», как собаке кость.
Глава 5
Чай, конечно, покупали только в магазинчике дядюшки Бенджамина. Немыслимо было купить его где-то ещё. И всё-таки заходить в дядюшкин магазин в свой двадцать девятый день рождения Вэланси не хотелось. Вряд ли он про него забудет.
– Почему, – с ухмылкой спросил дядя Бенджамин, упаковывая ей чай, – у молодых девушек так плохо с грамматикой?
Вэланси, держа в памяти дядюшкино завещание, покорно сказала:
– Не знаю. Почему?
– Потому что, – хихикнул дядюшка, – они не разбираются в предложениях.
Двое работников, Джо Хаммонд и Клод Бертрам, тоже рассмеялись, и не понравились Вэланси сильнее прежнего. Когда Клод впервые увидел Вэланси в магазинчике, то спросил у Джо громким шёпотом:
– Кто это?
– Вэланси Стирлинг, одна из дирвудских старых дев, – отозвался он.
– Излечимая или неизлечимая? – осведомился Клод со сдавленным смешком, явно считая свой вопрос ужасно остроумным.
Стоило Вэланси это вспомнить, как она вновь ощутила жгучую боль от тогдашнего укола.
– Двадцать девять, – покачал головой дядя Бенджамин. – Боже мой, Досс, ты в шаге от третьего десятка и до сих пор не надумала выходить замуж. Двадцать девять. Невероятно.
Вдруг дядя Бенджамин сказал что-то оригинальное. Он сказал: «Как летит время!»
– Я думаю оно ползёт, – вспылила Вэланси. Пыл был так чужд представлению дядюшки Бенджамина о Вэланси, что он не нашёлся с ответом. И, чтобы скрыть замешательство, загадал очередную загадку, пока завязывал баночки с бобами – кузина Стиклз в последний момент вспомнила про бобы. Они дешёвые и сытные.
– Кто легко попадается на удочку? – спросил дядя Бенджамин и, не дожидаясь, пока Вэланси «сдастся», ответил:
– Рыба во время нере́ста и заждавшаяся невеста.
– В слове «нерест» ударение падает на первый слог, – отрезала Вэланси, забирая с прилавка чай и бобы. В этот момент ей стало всё равно, вычеркнет дядя Бенджамин её из завещания или нет. Она вышла из магазина, пока дядя, открыв рот, смотрел ей вслед. Потом он мотнул головой.
– Бедняжка Досс принимает всё так близко к сердцу, – проговорил он.
Дойдя до ближайшего перекрёстка, Вэланси уже успела раскаяться. Как можно было так выйти из себя? Дядя Бенджамин рассердится и, вероятно, расскажет матери, что она проявила дерзость – «ко мне!» – и та будет читать нотации всю следующую неделю.
Я двадцать лет держала язык за зубами, – думала Вэланси. – Почему нельзя было придержать его ещё разок?
Да, прошло ровно двадцать лет, подсчитала она, с тех пор как её впервые начали дразнить отсутствием ухажёра. Она прекрасно помнила этот мучительный эпизод. Ей было всего