Надежда ощущала: сердце не на месте, сама как на углях. Успокоительное осталось в сумочке где-то там. От того, что пережилось, голова плыла, показалось вдруг, что и огород, и дом сложены как мозаика, из мелких кубиков. Яблочки на ветках – кубиками, размером с кружку, вишенки – кубиками со спичечный коробок, крыжовник – похож на кубики рафинада… Цвета неестественные. И нет запахов.
Она даже подняла из-под ног яблочный кубик, он оказался горячим, почти уголек. Откуда под землей солнце и фрукты?
Старик обошел женщин и каждой в руку сунул по огромному молотку, Надежда под весом своего чуть не повалилась. Подумала: для чего такой? Неужели придется отбиваться от кого? Такой тяжестью не замахнуться, руку вывернешь!
Но никто не бросил молоток, все потащили с собой, кто волоком, кто на плече.
– У вас три часа! – крикнул старик в пиджаке и скрылся в доме.
За калиткой женщины пошли врассыпную. Надежда оглянулась: та же деревня, тот же едкий солнечный свет. Все еще казалось, что окружающее собрано из кирпичиков-кубиков. Но ничего, ориентироваться можно, вот тропинка, вот лес… Влево или вправо? Неважно, Кирилла под землей нет!
Надежда побрела по тропинке, прошла дома с резными салфетками-ставнями, прошла ржавую стелу, шагнула из леса на большую сельскую дорогу.
Вскоре воздух затянулся дымом. Пустые поля по обе стороны дороги тлели, мигая красно-оранжевым светом меж черными зернами земли.
По обочинам повыскакивали дымящие киоски: шашлычные! Возле каждой – стоял длиннющий мангал, в каждой – кто-то чумазый с блестящими квадратными глазами вертел на мангале шампуры. Мясо кубиками держалось на четырехгранных палках.
Надежда прошла мимо осторожно, держа молоток в прямой руке, готовая в случае чего хотя бы попробовать замахнуться.
Когда развеялся сизый дым и отступил мясной аромат, показались избушки, за ними частные дома, потом двухэтажки и высокие панельки.
Подземный мир очень напоминал Надежде ее родной город. О нереальности напоминали только четырехугольные составные части. Окружающее выглядело как холст картины, которую Надежда вечерами раскрашивала по номерам от скуки, совсем недавно вот закончила «Шиповник в цвету», или – еще точнее – оно походило на алмазную мозаику, где нужно мелкими разноцветными камушками по клеевой основе выкладывать рисунок, Надежда до «Шиповника» выкладывала такой натюрморт с бутылкой вина и бокалом…
Да, все вокруг воспринималось привычно! Моргал огромной цифрой на крыше бело-красный супермаркет «Семерочка». Плакаты на стенах киосков хвастались идеальными продуктами, разномастные пивнушки тонули в распечатанных на постерах пивных волнах, экраны банков предлагали кредиты и займы, призывно мерцала вывеска интим-салона, завлекали большие буквы над рестораном фастфуда. Панельки, до которых не доходил искусственный свет, тонули в серости.
Прошедший мимо пес поиграл накрашенными бровями, гавкнул, словно выплюнул горячий воздух.
Надежда вздрогнула от гавка, повернулась: на нее летела белая пучеглазая машина. Пыхнула фарами, взвизгнула тормозами и, дернувшись, врезалась в угол супермаркета. И угол, и машина от столкновения друг с другом разлетелись на мелкую мозаику: кубики рассыпались с веселым звоном, засветились, побежали по дороге в овраг.
У разрушенной стены взвилась пыль, медленно заполнила полупрозрачными кубиками воздух снизу вверх. Так раньше заполнялся цветом экран на старых пузатых компьютерах после команды «закрасить», гора цветных пикселей росла вверх, словно они сыпались из верхнего угла. Надежда помнила такие со школы, перед монитором тогда еще висело защитное стекло. Если ты проводил по этому стеклу пальцами, то ощущал покалывание на подушечках.
Она посмотрела на груду светящихся кубиков, бывших машиной без водителя, повернулась на угол «Семерочки», в прореху которого виднелась черная пустота. Затем глянула на собственную руку, продолженную тяжелым молотком.
Может, молоток дали не обороняться, а чтобы быстрее искать, убирать преграды с пути?
Надежда собрала силы и ударила по краю уже разбитой стены. Разрушение зазвучало музыкой: кубики побежали в стороны. Эта странность мира отдалила его от родного, привычного. Таким подземный город показался ненормальным и страшным, что единственно возможным ответом ему стали удары.
Надежда начала бить молотком и почувствовала азарт. Жар из груди растекался по телу и придавал сил. Она стащила с головы шапку, сунула в карман жилетки. Ей захотелось уничтожить окружающее, чтобы Кирилл никогда в нем не оказался. Как только Надежде пришла эта мысль, она тут же утвердилась в ней: не будет страшного – не будет страха!
Молоток раскидал несколько стен и превратил супермаркет в сияющую груду. Разлетелись на части ближайшие деревья-коряги, коробки урн, плиты бетонного забора…
Надежда пошла по улице, уничтожая ее за собой: обсыпая край мира в черную пустоту. Услышав людские голоса, остановилась, прислушалась. Улица впереди была пуста, но голоса приближались, как если бы приближалась голосящая толпа. Заунывно и мучительно кто-то невидимый жаловался: «Как меня все задолбало!», «Мне все осточертело!», «Идите все лесом!», «Идите все в баню!», «Вы меня задрали!», «…замонало!», «…притомило!..» Жалобы из бормотания превратились в яростное проговаривание, затем в ожесточенные крики. Надежда замерла на месте, подняла плечи, как могла прячась от странного. Незримо обойдя вокруг, толпа стала удаляться и затихла, словно у говорящих кончились силы или они смирились с тяготами.
У Надежды даже посреди жары похолодели руки от страха. Бросившись с дороги в сторону, к серым панельным домам, она услышала рядом чужие шаги – это, оступаясь, бежала Колокольчик.
– Ломай, – кричала, – ломай! Там нет людей! Или это не люди, они заслуживают!
Она пробежала мимо к домам. Секунда – и Надежда вдруг возненавидела дома, которые видела. Остановилась перед одним, до которого хватило сил добежать, вмиг ни с чего возненавидела его больше других – и мерзкие серые панели, и пластиковые окна, и грязные балконы с лыжами, банками, зимней резиной… Закричала и начала бить.
Дома не падали плитами, а рассыпались, как все остальное, на мелкие кубики рафинада, те звенели, светились. Неразбитые части дома висели в воздухе, через них поднимались кубики пыли.
Надежда так и подумала: все ненастоящее, все игра. Это лучшее место для ее рвущихся наружу горя и гнева!
Она сломала первый этаж панельки, затем киоск «Шаурма», растяжку про ипотеку, мозаичную траву, билборд с чьим-то лицом над плечами в костюме… Мимо пролетал угловатый голубь, Надежда рассыпала и его.
Спустя целую вечность или пару часов окружающий мир превратился в дымящие и сияющие руины. Смешались зеленые кубики деревьев, серые домов, красные магазинов. Надежда была довольна: теперь в этот мир никого не могли забрать, в нем никого не могли запереть и спрятать. Воздух над разноцветной грудой стоял белый от пепла, дыма и пыли. Выше всего собирались серые облака.
Надежда откинула молоток, и руке стало легко. И сердцу стало легко! Легкость ощутилась как счастье.
Надежда пошла по звенящему месиву к горизонту, перемалывая разноцветные кубики, подобные рыхлому снегу. Отдаленным эхом вспомнилась мозаика с грудой блестящего угольного чернослива, Надежда шагала через нее теперь как смелый шахтер. На возвышенности обернулась. Своими глазами она увидела, что подземный мир пуст. Вся процессия женщин хорошо потрудилась: нет ни домов, ни избушек, горят угольные поля, дымят разрушенные шашлычные. Больше под землей нет ничего. Подземного мира нет.
Надежда ощутила жар, похожий на жар стыда. Словно отбросила его – резким кивком головы. Вытерла пот со лба. Жарко, адская жара!
Увидев в рассыпанном свежую тропу, Надежда медленно пошла по ней, выглядывая дом старика. «Теперь поедем искать дальше! Теперь есть надежда!» – захотелось поделиться с кем-нибудь из женщин.
Она ускорила шаг, как только увидела черную фигуру впереди на дороге, даже перешла на усталый бег. Подбежав к фигуре, оторопело замедлилась, не смогла окликнуть. Кирилл сам обернулся к ней, как почувствовал, светленький до прозрачности, щурился, рассматривал мать, не веря.
Надежда подумала: хорошо, что сняла заранее черную шапку, иначе бы сын подумал, что она бросила попытки его найти, мысленно похоронила. Подбежала, схватила лицо всеми оставшимися силами, целовала и говорила в уши, виски, колкие волосы, горячую кожу щек что-то глупое, ласковое, выясняла: «Что случилось, что с тобой случилось? Где ты был?»
Его мертвое лицо никак не изменилось, не отразило удивления и радости.
Судя по лицу, он