– …Его ребята, кто из плена, сказали, что мой подорвал себя гранатой, чтобы не взяли.
– …А в гробу только парадная форма, без человека!
– …Много внуков мне обещал…
Надежда прошла в одну сторону, в другую, медленно, забыв про ноги, послушала женщин, порассматривала их незаметно: один брошенный взгляд – одно лицо, обрамленное черным.
Одна совсем молодая, глаза, просоленные слезами, посветлевшие, как ядрено-зеленые огурцы, потускневшие после пары недель засолки в банке. У другой глаза тяжелые, черные, сама массивная, шире Надежды в плечах, в ней чувствуется энергия, не зря она в спортивном платье с капюшоном. И было в ней что-то от железобетонной Родины-матери. Еще одна – подняла лицо, показала тонкие яркие красные губы, на бледном лице они смотрелись страшно…
И остальные – все обычные женщины, матери и жены.
А если бы они глянули на Надежду? Наверное, как многие, в первую очередь увидели бы ее очки, а за ними кажущиеся маленькими-маленькими глаза. А у Кирилла глаза большие, красивые…
Женщина-скульптура рассказывала:
– Ему позвонили с военкомата, сказали про приписное и чтобы прямо сейчас явился к ним. И мы вместе поехали. Он вышел, говорит: «У меня есть два дня на сборы». Он, естественно, по всем требованиям подходил… И специальность – командир стрелкового отряда…
– Поищем, поищем, – заверила ее седая женщина, стрижка которой напоминала надетый на голову мультяшный цветок колокольчика.
С теми, кто искал, Надежда говорила на одном языке. Она подошла к женщинам, рассказала про Кирилла разное невпопад. Сказала: «Давайте вместе искать».
– Мы не искать едем, – сказала Колокольчик. – Вызволять их.
– Из-за ленточки? – не удивилась Надежда.
– Из-под земли.
Надежда не верила ни в ад, ни в рай, но рассудила: нужно и там поискать. Она верила: Кирилл живой, он не под землей, а на земле ждет, пока мама найдет его. Но решила: «Схожу под землю и скажу победно: нет моего сына среди мертвых, назло всем плохим новостям и звонкам схожу!»
Женщины еще плотнее сдвинулись, притянули Надежду к себе. Она сама не поняла, как уместилась рядом, но села и молча стала слушать.
Женщина с красными губами протянула Надежде головную черную повязку, но она не взяла.
Ее спросили:
– Есть монеты с собой? Чтобы место купить.
Подсказали: «Надо много монет!»
Надежда пошла по вагонам, выпрашивая мелочь. Просто так не давали. Приходилось за горстку в двадцать-сорок рублей отдавать крупные бумажные купюры. Набрался полный карман, пересчитывала – сбивалась, где-то к четырем сотням.
– Утром будем сходить, – предупредила Колокольчик, попросила заранее собрать вещи, сдать постель и эржедэшный стакан.
Надежда посмотрела список станций на двери у туалета: не поняла, почему нужно сходить именно здесь, но ей самой уже не терпелось выйти и делать хоть что-то.
Женская толпа сошла с поезда рано утром возле голубенького одноэтажного вокзала. Типичный маленький городок: дома-магазины-КДЦ.
Надежда воспринимала себя и женщин как единое целое, думала: это как если бы меня одной было много!
Сели в пыльный пазик, поехали по сонным улицам от многоэтажек к хрущевкам, от них – к кирпичным двухэтажкам, частным домам, потом вовсе – к избушкам.
Вышли у пыльного ящика остановки, пошли по сельской улице. Зелень забирала дома. Жадно, закрывая хаотичным кленом, кустами.
Шли мимо выгоревших заборов, косых столбов, огородов за сеткой. Возле ровно засаженных и облагороженных сразу думалось: есть мужчина в доме, как уберегли?
Встречные псы печеночного окраса лаяли рвано, одни – словно кусая горячую пустоту, другие – будто откусывая, третьи зло рвали воздух. На светлых собачьих мордах чернели брови, как накрасили.
Блеяли овцы, а казалось, ржут пьяные чужие мужики. Птицы пели неестественно, как глиняные свистульки.
Дорожку все плотнее обступала бандитской шайкой высокая агрессивная трава с колючими стеблями, жгучими листьями, шипами, иголками. Прошлогодняя – черствая от сухости, новогодняя – жесткая и острая.
Пахло окружающее душно и сладко, стрекотало многоголосо, как живое.
Набрели на ржавую стелу с веером колосьев и коровьей головой. Да, подтвердила красногубая, все тут было когда-то: и зерноток, и пилорама, но все умерло.
После стелы стали пробираться по заросшей дороге.
Надежда шла тяжело, чувствовала, что раскраснелась от утомления. Ступни распухли и обувь давила. Полные бедра терлись друг о друга под юбкой, надо было натягивать брюки, но в такую жару?
Неказистая одежда Надежды на фоне чужой черной казалась праздничной. И пусть – она идет за хорошими новостями!
Вереница женщин в черном пряталась за белыми цветами. Высокие травы бросали цветочные гроздья прямо под нос, густая сладость превращалась в горечь.
За березами виднелись брошенные крепкие дома с резными салфетками-ставнями. От палящего солнца бревна мерещились белыми.
Солнце поднялось. Зазвенела адская жара.
Шли как по заброшенной деревне, а вышли к справному дачному домику квадратов на тридцать. Сам из бурого бревна, веранда из выгоревшей зеленой доски, на крыше помшённый шифер.
Женщин встретил хозяин – старик в трениках и пиджаке на рваный свитер, с двумя клоками кудрей, похожих на спаниельские уши. Глянул остро, откинул сигаретку и рукой позвал в дом.
За верандой виднелись яблоньки, вишни, кусты крыжовника. На засаженном огороде торчал ржавый остов старой теплицы. Участок уходил в березовый лес.
Женщины траурной процессией прошли от калитки к дому, переступили зеленые петли шланга. «Петли похожи на подпись министра, – подумала Надежда, – и тут все захапал!»
В тесном доме столпились. Надежда увидела, что большая печь украшена орнаментом с красными гвоздиками – красные бутоны, как подростковые прыщики на беленой щеке. И снова все мысли – Кирилл.
Прошли через кухоньку в одну из двух комнат. Простучали сухими подошвами по рыжим крашеным доскам.
В комнате стояло больше десятка табуреток, велели каждой женщине забрать по две, на одну усесться, на вторую выпрямить ноги.
Старик глянул на светлую кофту Надежды, на непокрытую голову, принес из другой комнаты ей черные жилетку и шапку, велел надеть. Надежда подумала: жилет не скрывает целиком, а шапка не платок, вещи и вещи, ничего не будет, ничего не значат, и все послушно надела.
Когда стали рассаживаться, старик указал, куда поставить сумки, напомнил взять банковские карточки, чтобы скинуться за проезд, бухтел про восстановление избы и нужду.
Надежда оглянулась: все женщины без всякого удивления брали карточки между губами и закидывали ноги на табуретки. Вот это будет сейчас путешествие, подумалось, прямо как у Пересильд в космос!
Хлопнула дверь, шаги старика глухо послышались где-то за домом. На окна встали деревянные ставни, комната погрузилась во мрак, будто уже оказалась под землей. Это игра такая! Не взаправду же под землю поедут?
Старик вернулся в комнату с ржавым ведром, глянул по очереди на женщин.
– Будет качать – дверных косяков не касаться. Мелочью сорить, пока все не кончится. Голосить – обязательно, да без того и не обойдется… – И он кинул к женским ногам из ведра комья желтой глины: – Поехали!
Пол задрожал, женщины стали сыпать мелочь: та застучала, зазвенела, раскатываясь по доскам. Звон потерялся в треске и грохоте.
Женщины пороняли из губ карты и закричали: сначала кратко и сдержанно, а затем, когда дом лифтом поехал вниз, заголосили от страха искренне, во все горло.
Когда белые стены треснули как скорлупки, Надежда откинула обе горсти денег, вцепилась мягкими руками в жесткие ребра табуретки и тоже не удержалась, выронила из губ банковскую карточку, закричала.
Подумалось: это почти подводная лодка, только подземная! Задраить окна и дверь! Выставить печную трубу как шноркель! Уходим от атаки жары!
Стекла треснули и рассыпались. Черные трещины бросились бежать по стенам в стороны, густо встала пыль, стены разошлись, бревна дома распались, сквозь них брызнул яркий свет, а затем посыпалась земля.
Пахучие жирные комья падали на головы, засыпали ноги. Табуретки опрокинулись в земляную кашу.
Земля задавила Надежде на грудь. Ей показалось, что сжало сердце, что она умирает, хлопнула руку на грудь, качнула ее туда-сюда, хотела вдохнуть, но вышло только по-собачьи откусить горячего грязного воздуха, и земля накрыла ее с головой.
Минута плотной тишины. И тут же Надежда толкнула косую дверь, вышла из целого дома на зеленую веранду, затем в пышный огород, в жаркий летний день… Дышала жадно – от удушья и страха. Банковская карточка нашлась в кармане.
За спиной появлялись еще фигуры