Где-то впереди играла губная гармошка.
Вскоре остановились на ночлег. В накануне взятых чужих блиндажах все было иначе – окопы укреплены матами из хвороста, листами железа; ровные, аккуратные, не окопы, настоящие крепости! Прячась за такими твердынями, враги считали себя в полной безопасности, но зря.
Ночью Мал сидел у костра вместе с другими, скинув ненадолго противогаз и покашливая от едкого воздуха. Давясь от голода скудным ужином, он вдруг остановился взглядом на руке молодого солдата, плече и локте, движущихся в сером рукаве, затем на солдатской кисти с длинными обмороженными пальцами… Солоно, на вкус как телятина. Откуда помнилось, какая на вкус телятина? Жестко, солоно, солоно и жестко. Мал выплюнул хлеб, который жевал, закашлялся, отставил миску и, дрожа, ушел глубже в блиндаж. Там лег на нары, накрылся снятой сырой шинелью, отвернулся к дощатой стене.
Совсем близко, за пахучими досками и холодной землей, выли пленные жахи. Малу тоже хотелось выть, как побитой собаке, которой не сорваться с цепи.
Он долго лежал, слушая вой и решаясь. Когда в блиндаже все улеглись, а потом заснули, он поднялся, поправил противогаз и тихо вышел.
Шелестел невидимый в темноте дождь. Жахи лежали за черным веером веток кустарника. Хвосты некоторых медленно гладили голую землю.
Мал нашел существо с темной кожей, тело которого обвивали ремни поясных сумок, стал вертеть его карабин, снимая с цепи. Жах встал на лапы. Тут же повставали еще несколько. К тем другим не стоило и подходить: дикие, необъезженные, они могли запросто отхватить конечность. А этот… Этого захотелось спасти.
Мал боялся, что существа завоют, привлекут внимание и задуманное сорвется. Но они молчали.
– Давай! – махнул Мал рукой жаху на степь. – Давай, иди!
Малу хотелось, чтобы кто-то отпустил просто жить и его самого. Пусть шипит жена, пока они ждут рождения тройни, пусть иногда сыплются стены ветхого дома, но все равно то – жизнь.
Мал вернулся в блиндаж. Шелестел невидимый дождь. Выли пленные побитые жахи.
Туда и обратно
Плацкартный вагон шел ровно и тихо, на скорости начинал ритмично поскрипывать всем своим новым пластиком и старым железом. Надежда ехала на нижней боковой полке одна, без верхнего соседа. Округлая, грузная, она с трудом скручивала утрами поролоновый язык матраса, поднимала складной столик и так сидела до вечера, уже два дня.
Южный город, в который шел поезд, Надежде смутно помнился: бывала в юности. Ладони вспоминали теплые шарики разноцветной алычи сортов «Гек» и «Путешественница». Перед глазами плыли со скоростью неспешного шага знаменитые мозаики из переходов под главными улицами.
На одной – она видала задорного Буратино, на другой – многодетное катание на санках у подножия свежепостроенных панелек. Третья виденная мозаика была про шахтера над грудой блестящего угольного чернослива, всё мерещилось, как сизо-голубая мгла чешской кафельной плитки сходится над его головой.
И еще одна мозаика помнилась: с молодыми семьями. У одной пары на руках ребенок в красном конверте, и они вот-вот опустят его в красный гроб коляски…
Надежда перед похоронами заставила вскрыть цинковый гроб, но вместо сына увидела внутри сухую зернистую землю, насыпанную по весу тела. Разрыла бурые зерна, сшитые желтыми корнями, но Кирилла в гробу не нашла и теперь ехала искать на юг.
Надежда была такой человек: всю жизнь проверяла, имеет ли право быть. В детстве спрашивала саму себя, сколько шагов до столба, сколько ступеней на встреченной лестнице, тут же бросалась шагать и считать, часто угадывала. Когда выросла, стала раз в неделю брать лотерейный билет, бумажный, что подороже, или маленький моментальный, часто выигрывала по сто-двести рублей. Такая долька удачи как бы подтверждала нахождение в нужном месте в нужное время.
За окном вагона, если прислониться спиной к пластиковой стенке и чуть сползти, виднелись одни сплошные провода, черные ленты, перекрывающие небо, пугали.
Сына – Надежда считала – тоже выиграла. Кирилл у нее спокойный, смышленый, вырос высокий, светленький, в бывшего мужа, – и волосы светлые, и бровки, и глаза, по кромке волос как выгоревшая белая полоса даже… Брови вечно хмурит как от солнца, щурит глаза… У него несколько родинок на лице и постоянно прыщики, которых стесняется…
За окном вагона мелькали столбы, но Надежда не видела их.
Под Новый год Кириллу стукнуло восемнадцать, а в армию все не звали. Он сам туда пошел, без повестки, вроде «раньше пойду, раньше вернусь», хотя Надежда считала, что лучше б весной.
Попрощались фразой «Вся слива тебе!», принятой в их доме вместо «Счастливо тебе!». Вспомнилось об этом и снова вспомнилось про сливу, про «Гек» и «Путешественницу», про желтую и красно-фиолетовую, про нотки персика и сладость банана…
Кирилл ушел и не возвращается.
По телефону сообщил, что попал в разведку. Надежда заметила, что и дедушка Кирилла был разведчиком, значит, так Богу угодно.
Потом сын позвонил, сказал, что поедут на учения, нужно что-то подписать «для учений». Надежда мечтала: после этих учений, летом, приедет к сыну, он от летнего солнца обычно беленький-беленький, купит его любимых вкусностей из «макдака», огромный торт, фруктов столько, чтобы всем вокруг Кирилла хватило, на холода передаст носки теплые, стельки, перчатки…
За окном вагона волновался желтый рапсовый ковер, цветки точно ворсинки склонялись и поднимались, но Надежда видела мало – желтое пятно.
Перед учениями сын предупредил: несколько недель не будет связи.
Потом, месяца через два, на связь вышло министерство, сообщили, что Кирилл в плену, потом еще раз позвонили: нет, пропал без вести. И опять: то в плену, то пропал, в сводках погибших нет.
В июне прислали землю с родной фамилией.
За окном поезда меж зеленых берегов петляли блестящие змеи речек, но Надежда не видела их, разве что зеленое полотно перед мутным взглядом рвалось серыми швами.
Взгляд опускался вместе с головой, и рельсовая параллельная колея бежала так близко, но всегда на расстоянии. Бесконечная дорога – как бесконечные поиски…
Надежда искала информацию в интернете, сначала в официальных местах, потом стала у матерей – они искали неутомимо. И Надежда искала, просматривала списки и фото, все это опосредованное, далекое. Потом купила билет на юг, решив на месте искать Кирилла, среди погибших и живых. Она, конечно, была уверена, что живой.
В вагоне шли разговоры всё о мужчинах. Эта откармливала сына в армию, не проходил по весу. Эта ходила с мужем на работу, сторожила, чтобы не пил. Третья держала у себя мужнин телефон, и если звонила женщина, то сбрасывала. Четвертая убеждала, что мужчин нужно оберегать, но брать в руки и воспитывать.
Мужской голос в последнем купе рассказывал соседям, как привез сослуживцу конскую колбасу: «А он мне: откуда знаешь, русские же не знают! А я ему: мы знаем, мы раша-казаша!»
Для Надежды единственным мужчиной в жизни был Кирилл: отца уже не было, мужа уже не было.
Она поднялась с жесткой полки, чтобы размять затекшие ноги и занывшую спину. Она всегда была плотной, с детства, но почти всегда энергичность позволяла ей носить вес бодро, с завидной жизнерадостностью, и в этом году она словно впервые его заметила. Теперь ей всегда казалось, что она носит с собой свой возраст, пять десятков, как набитый рыночный пакет в пятьдесят килограмм. Раньше она его не таскала, а теперь дали в руки – неси.
Побрела медленно по вагонному проходу, останавливаясь, нагревая руками холодные поручни.
Одно из плацкартных купе занимали женщины в черных платках и одеждах. Они сидели плотно, будто поддерживая друг друга плечами, не сразу вышло их сосчитать (семеро), по очереди делились.
– …Сестра его поняла неладное. И копия паспорта чужая, и фамилия на самом гробе: «Смирнов», а не «Смурнов», фамилия с ошибкой, инициалы другие, «И. В.». Она сказала вскрывать, а там чужой человек. Даже