Тот запрокинул морду, а затем с силой шлепнул мертвое тело о песок, отрывая от него голову. Самки потянулись вперед, одобрительно закивали. Самец разжал челюсти и резким движением катнул голову в сторону самок. Голова остановилась, вперилась в свод норы черными глазницами. Острые зубы тут же раскусили ее с сочным «крак».
в руках отца опасными становились безобидные вещи – подушка, халатный пояс, позже он обходился без одеяла, все в округе и так знали, что происходит в их доме
Мал решил использовать время. Пока едят первого, он, второй, может рискнуть выбраться. Он быстро перекрутил чужие, чуть более полные баллоны на свой ранец – аппарат замкнутого дыхания, без которого на поверхности было непросто, – натянул его на плечи и осторожно пошел к ходу в дальней стене.
Жахи увлеклись предобеденной игрой: самец разделывал, самки игрались кусками, не торопясь ели порции. Они не заметили побега Мала.
Мал бросился в соседнюю полость пещеры, но она оказалась совсем неглубокой, а главное – замкнутой. Позади раздавалось жадное чавканье.
Мал вернулся назад, попробовал влезть вверх по стене, держась за торчащие корни, но ранец тянул вниз, а появиться на поверхности без него – значило умереть несколькими днями позже.
Оставалось уйти в дальний угол дальней пещеры и надеяться протянуть подольше.
В темноте Мал прислонился спиной к песчаной стене. Просидел так некоторое время, а потом услышал приближающийся хруст. В проеме появился самец, в зубах он держал обессиленно согнутую в локте мужскую руку. Мал сглотнул.
Жах качнулся на лапах, дернул мордой и, подкинув, бросил кусок к ногам Мала. Издал высокий звук и ушел.
Мал посмотрел на руку с ладонью-корытцем. Эта благодарность за починку яйца уже не кровила, только тонко пахла сладким и горьким одновременно. Рука была совсем молодая, наверняка принадлежала такому же, как Мал, пареньку, внезапно призванному на эту чужую, далекую землю, наполнившуюся после начала военных действий стаями жахов. Он хоть умер в бою.
Мал закрыл глаза. Так, кроме черноты и жадного далекого чавканья, в мире не оставалось более ничего. И так было еще хуже. Мал понимал: явно будет следующим. Просто чуть позже. Этот в обед, он – в ужин. Все по законам жизни, ведь голод не тетка.
Мал почувствовал, что сам невероятно голоден. Он сел на песок, выставил перед собой ранец. Отвернувшись от чужой руки, достал из ранца холщовый мешочек, вытряс из него на ладонь горстку проса и два шарика курта. Сухой творог растаял во рту за считаные секунды, лишь раздразнил, наполнил рот кислой вязкой слюной. Мал съел просо по зернышку, все пятнадцать крупинок, но, конечно же, голод не заглушил.
Несколько раз с ужасом и отвращением подумалось, что рука мертвому солдату больше не пригодится, а Малу может позволить выжить. Подумалось, подумалось, вспомнилось про редкие случаи каннибализма, слухи о которых доходили до подразделения Мала. Иногда обстоятельства вынуждают – подумалось.
лет с девяти Мал кусал себя, пытался рвать короткие волосы, в шестнадцать лет пробовал себя резать, зачем было делать себе еще хуже? когда сам – ты это контролируешь
Он держался сколько мог. А потом… Насобирав сухих корней и веток, Мал развел костер последней спичкой. Дым потянулся по стене в проем хода, к круглому обвалу в своде норы.
Человечина оказалась жилистой, жесткой и, как поговаривали, похожей на мясо дикой овцы, которую пасли в горах и кормили грибами. Самое яркое впечатление – солоно. Сразу по завершении трапезы Мал испытал эйфорию: неуместное удовольствие, беспричинное, казалось бы, чувство благополучия и счастья.
когда умер отец, казалось, что жизнь изменится, но мать начала бить животных, куриц берегла, а собаку не жалела, била ногами, кричала, собака ходила испуганная, одичала, всего боялась, казалось, мать перейдет с животных на людей вот-вот
Одурманенный, потерявший всякий страх, Мал вышел в освещенную полость норы: помнил, что в сумке на черном туловище что-то было, вдруг фляга с водой?
Жахи, наевшись, оставили от парня в шинели лишь фрагменты – позвоночный столб с парой ребер и таз с левой ногой. К мокрым от крови костям налип крупный желтый песок. Сейчас сытые жахи спокойно лежали возле яиц, скрестив и поджав черные лапы.
Увидев кости, Мал уронил голову на грудь, зажмурил глаза: он ведь сделал с чужой рукой то же самое. Открыв глаза, заметил: возле носка сапога лежал прямоугольник книги в кожаной черной обложке с железными застежками, в центре виднелся подстертый крест. Выходит, парень был верующим.
Мал поднял книгу, пролистал, а потом решил похоронить парня как полагается, по традиции, в благодарность за полученные силы.
Стоило коснуться костей, одна из самок зашипела.
Мал зашипел в ответ, подняв окровавленные губы.
В абсолютной прострации он оттащил скелет пехотинца к стене. Разрубая тяжелый влажный песок, вырыл углубление в стене норы. Он понимал, что жахи раскопают могилу, как только проголодаются. Но Малу нужно было похоронить парня!
Затащил скелет в песчаную нишу, вогнал между ребер штык и приклад сломанной винтовки, зафиксировав солдата. Потом долго закапывал могилу, прихлопывая влажные горсти.
Жахи лежали тихо, как домашние коты. Лениво наблюдали за действиями Мала, вяло поворачивали головы.
Закончив, Мал вдруг обернулся и совершенно спокойно шагнул к жаху, дернул с него явно не пустую поясную сумку. Самец зашипел, но совсем тихо. Мал оказался прав: в сумке нашлась фляга какого-то пойла с едким ягодно-спиртовым запахом и даже, немыслимо, сигареты!
Вот что не ожидалось никак: вечер, дымящая сигарета, обжигающие глотки неизвестно сколько настаивавшегося во фляге посреди кожистой жаховой спины алкоголя. Мал не чувствовал ничего: страх помножился на горе, переплелся с отвращением, стыдом и ужасом, а там и перешел в тихое, горячее ничто.
«Жил-был без бабушки черненький ослик…» – затянул Мал старую-старую песню, думая, что напоследок. Стены норы отражали звук: выходило громко, гулко, душевно. «Бабушка ослика очень любила…»
Самец приподнял морду, и казалось, сейчас тоже завоет как пес. Но не получалось: раскрывал пасть, а звук не шел.
мать возвращалась поздно, после скрипа калитки дома, а следом – входной двери начинался отсчет, десять или больше минут, слышался глухой звук ударов, затем стоны и крики младшей сестры, Мал выбегал к матери и защищал сестру, он стал старше, и выше, и крепче, только бы сестра не продолжила за матерью, только бы Мал не продолжил
Только село солнце, в темноте заклацали самки. Мал скорее угадывал, чем ясно видел, как жахини просительно потянули головы, требуя разделать для них нового человека.
Малу нечем было бороться против жахов, Мал не хотел, не мог.
Самец зашипел на самок, громче, еще громче, споря, стараясь перешипеть.
– Да ладно, друг, – проговорил пьяный Мал, – я все понимаю, тебе нужно кормить семью…
Жахи спорили. Затем завязалась драка: было четко слышно, как раскрытые пасти затыкаются попавшей на зубы плотью.
Мал встал, пьяно покачнулся. Жахи вертелись визжащей грудой из стороны в сторону, но Мал все равно услышал сквозь шум: где-то наверху, рядом с дырой в потолке, сейчас заштопанной черным ночным небом, явственно зазвучали человеческие крики.
Мал поднял голову и в этот момент получил удар тяжелым хвостом по виску. Тьма стала непроглядно черной и зазвенела.
и сестра, и Мал уехали из материнского дома в общаги, как только смогли, до своих детей им было еще далеко, а заводить животных в общежитии, к счастью, было запрещено, у Мала давно не появлялось свежих шрамов
Очнулся посреди туманного светлого утра. Выжил, он выжил? Его вытащили?
Шел мелкий дождь. Мал лежал, глядя в серо-рыжее небо, на скрипучей телеге посреди груды раненых. Телега качалась, жестко переваливаясь на рытвинах и ямах.
Мал сел, проморгался, ощупал лицо. На него надели противогаз, но криво, больно. Попытался отряхнуть сырое сукно шинели от песка, но лишь вымазал руки. Стукнул по карманам – флягу забрали.
Телега Мала тащилась через