Потеряв счет времени, он долго, хаотично шатался по грязному пляжу, придумывал слова для отмены содеянного и в то же время отгонял любую мысль о нем.
– Теперь даже не напиться! – сетовали мужики, идущие со стороны площади, где еще недавно стоял пивной киоск. На местах сожранных урн летали обертки от мороженого и валялись раскрытые сигаретные пачки.
В парке, как раз под колесом обозрения, которое почему-то в этот раз не светилось, с Вадимом поравнялась женщина в красной ветровке. Она опиралась на короткую палку. Вадим вспомнил, что та редко выходит на улицу. А выйдя, дойти и посидеть может только на той съеденной лавке возле мостика через Анапку. Вадиму вдруг страшными и рычащими показались на парковых декорациях пенопластовые слоны, бетонные фазаны, пластиковые змеи.
Когда на город упала ночь, Вадим прекрасно все увидел во мраке, пошел как здоровый, почти побежал.
Окружающая темнота казалась Вадиму оглушающей, будто над его головой наконец вспыхнула и потухла та самая лампочка. Вадим ясно ощутил, как сложная смесь не то страха, не то отчаяния переплавляется внутри него в ненависть, обращенную на себя самого.
И тонкой подложкой под ненавистью, ковриком-пенкой, появился страх: представилось, как в эту минуту к дому грузным галопом возвращается демон, познавший вкус гадкого человека.
Вадим закрыл ворота, ставни и дверь, рассмеялся: что все это демону после черной жижи, чугуна и железа? И вот уже рычание за окном, и вот уже лай – звук такой, словно загибают профлист или ломают дуб, в нем сплавляются скрежет и скрип, громадные, злые, необъятные скрежет и скрип.
Хромая, Вадим заметался по дому, бросился искать блокнот со словами возврата, и мигал свет, и сердце готово было перегореть, и блокнот никак не удавалось найти.
Жахи
Стук пулевого ливня вдруг оборвался, сменился грохотом. Земля вздрогнула и ушла из-под ног. Мал полетел вниз, вертясь среди досок, веток, песка. Песчаная крупа царапала лицо, проходилась по коже наждачным листом. Треск, свист, удар всем телом о землю. Перед глазницами противогаза клубилась тьма. Сверху сыпалось. Шелестел песок, снова и снова обваливаясь. Стрекот и гул орудий остались где-то наверху: бой продолжался. Краем сознания представилось: танки, рокоча, проходят две линии окопов, спрятавшиеся там солдаты начинают бросать вслед связки гранат – верно, сзади эти махины куда уязвимее! Взрыв, взрыв! Только бы какая железная громада не провалилась сюда же…
Мал потерял сознание.
отец возвращался поздно, после скрипа калитки дома, а следом – входной двери начинался отсчет, десять или больше минут, слышался глухой звук ударов, затем стоны и крики мамы, если Мал выбегал к родителям, его брали за шиворот и вышвыривали на крыльцо
Когда очнулся, тьма уже туманилась светом: взвесь оседала. Воздух, вышибленный из легких падением, вернулся, Мал смог углубить вдохи.
Над головой проступил круг света, побелел. Мимо протянулось несколько теней. Затем появился звук: где-то рядом шелестел не то порванный кислородный шланг, не то скудный ручей.
– Вода! – сел на месте Мал.
Он стащил противогаз, протянув ремни по разодранной коже. В пещере висела духота, сладковато пахнущая гнилым мясом. Мал огляделся и вдруг замер на полувдохе.
Он сидел на песчаном дне просторной пещеры. В дальней стене чернел округлый ход. Сверху, под самым сводом, белела дыра обвала: в ней виднелись серо-бурые пылевые тучи. Под обвалом, ровно под тусклым лучом полуденного солнца, высились три горки кожистых яиц, ядрено-желтых матовых овалов, напоминающих вареные желтки.
Только Мал сел – над овалами появились три скалящиеся морды жахов, разинули пасти. Две пасти зашипели, а третья высоко завыла. Значит, то были не ручей и не шланг…
«Это ослицы, это словно просто ослицы…» – успокаивал себя Мал. Когда-то его отряду пригоняли двух жахов для упряжи, но их обоих при первом же обстреле зацепили, толком и не успели попользовать.
Из-за спины Мала вышло еще одно существо, темнее, крупнее, согнуло колесом спину, расправив ряд длинных шипов. Самец жаха действительно напоминал осла, вставшего на дыбы: вытянутая морда, задние мускулистые, словно распухшие ноги, передние лапы короткие – и на всех четырех острые кинжаловидные когти. Песок под ним хрустел.
– Твой гарем, значит…
Мал медленно попятился, не вставая. Толкнувшись спиной в преграду, обернулся.
Позади лежало тело. Черты лица солдата терялись среди пастозной темной крови. Шинель тянулась по телу лоскутами. Между ними чуть ниже грудной клетки виднелся ромб бледной кожи, в его центре – черная дыра пулевого отверстия.
Мал сделал медленные глубокие вдох и выдох, а затем, под громкое завывание одной из жахинь, обыскал тело: при нем не было ни винтовки, ни гранат, ни пищи, только ранец с баллонами.
Воющая жахиня начала беспокойно клацать зубами. Мал увидел: рядом с ней валяется переломленная, как через колено, ржавая винтовка; лезвие штык-ножа при падении, видимо, кокнуло скорлупу одного яйца. Не сильно, но до крупной трещины, из которой густой каплей потянулась зеленая слизь. Теперь у воющей оставалось два яйца из трех – или вот-вот должно было остаться два.
А Мал ведь мог помочь. Когда-то мать научила его сохранять жизнь будущему цыпленку в маленьком домашнем инкубаторе: чинить треснутые скорлупки. Есть особенно было нечего: хочешь выжить – держи на счету каждую мелочь.
Вой стал сильнее и тоньше. Малу стало жалко жахиню-мать и этого, круглого, – дите все-таки. Он снял ранец и, порывшись, выудил из него огарок свечи, поднялся.
Самец настороженно прошагал мимо, встал между Малом и выводком. Тогда Мал увидел, что черное чешуйчатое туловище его перетягивают ремни нескольких поясных сумок – ремни пыльные, драные, короба сумок дырявые, старые, но в одном, кажется, что-то было: в дыре нет-нет да и показывался кусок зеленого металла.
Жах вдруг разинул пасть – круглое отверстие с шестью клыками и нижней подвижной мягкой губой; пахну́ло тухлой горечью. Хвост с тремя жухлыми ломаными концами ударил по песку, взметнув горсть. И самки тут же повторили за самцом, забили хвостами по песчаным стенам. Песок застучал дождем по желтой скорлупе и черной сухой чешуе.
– Спокойно, – проговорил Мал. Хотя осознавал, что твари не понимают его языка. Может, понимают интонацию?
– Спокойно, – повторил он спокойно и мягко. – Я хочу помочь.
Он зажег свечу одной из двух последних спичек. Существа притихли и отпрянули от огня. Мал медленно подошел к треснутому яйцу, потянул к нему руку. Жахи зашипели на Мала, но не приблизились.
Он поднял свечу повыше, чтобы горячие капли парафина не «сварили» под собой яйцо. Точечно закапал трещину в скорлупе, подождал, пока лужицы из прозрачных станут желтыми, аккуратно вернул яйцо на место. Поднял с песка отломанный штык-нож, приклад. Отошел подальше, там спрятал части винтовки в ранец.
Самец покачался на мускулистых ногах: движение напомнило детское выражение радости. Он прохрустел по песку мимо груд яиц туда-обратно, словно проверяя, все ли теперь в порядке. Самки вернулись к своим кладкам.
отец возвращался поздно, после скрипа калитки дома, а следом – входной двери начинался отсчет, десять или больше минут, звуки глухих ударов, затем стоны и крики мамы, если Мал выбегал к родителям, отец бил его – набрасывал стеганое одеяло, чтобы не появлялись следы, и бил, оттого боль не была точечной, растекалась лужей
Тишина провисела недолго. Вскоре одна из самок зашипела, завыла. Одинокий вой сменился шипением всех трех жахинь. Они стали поворачивать головы за самцом, громче и громче клацать зубами, словно прося.
Тогда жах подошел к черному кому, бывшему недавно солдатом, и почти нежно поднял его тело за голову. Лямки массивного ранца под тяжестью баллонов опали по его рукавам. Мал хватанул за одну из них, подтащил рюкзак