Николай вел себя привычно. Аня смотрела на него выжидательно, зная, что он купил этот долбаный стул, надеялась на признание и раскаяние, но ожидание в итоге перешло в разочарование.
На работе Аню тоже уговаривали сохранить предметную беременность, обещали дать отпуск, восклицали, как хорошо, что можно родить в дом что-то полезное, и как плохо, что нельзя таким способом родить пачку денег.
Не передумав и через неделю, Аня вернулась к психологу, затем со справкой пошла к доктору.
Добрый доктор спросил: «И что, вы второй раз делать собираетесь?» Аня ответила: «Ну люди и по десять делают, что мне теперь». – «Это плохо для здоровья».
Медсестра в операционной, видимо, узнала Аню, спросила с усмешкой: «Понравилось у нас, раз второй раз пришла?» – и все, кто был в кабинете, холодно засмеялись. Потом медсестра перешла к делу, спросила уже без улыбки интонацией полицейского: «Ела?»
Аня немного попила утром, есть ей перед наркозом запретили, она так и сказала честно: «Не ела, выпила немного воды». И медсестра вдруг закричала так, что Аня вздрогнула:
– Почему вы все такие тупые? Сказано же – ничего нельзя! А если после наркоза заблюешь все? Мне, сука, за тобой убирать? А если захлебнешься?
Аня почувствовала: тонет в чужом горячем гневе и собственном звенящем страхе.
– Как хочешь, – махнула медсестра, – и что там после наркоза с тобой будет, меня не…
Аня почувствовала, что медсестра растет над ней как гора, распухает, а сама Аня сжимается от чувства вины: она никчемная, позорная женщина, она, видимо, заслуживает такого обращения.
В этот раз все проходит хуже, потом будет еще хуже, а вдруг потом вообще все это изымать запретят, внутри Ани вырастет какой-нибудь квадроцикл и убьет ее… Наркоз, наконец-то наркоз.
После операции Аню положили на холодную коричневую клеенку, она не понимала, кто она, где, долго не могла отойти от ужасного сна. Как только смогла встать, в полусознании побежала к подруге в общагу.
Николай долго извинялся по телефону, обещал, что отдаст Ане все карты, будет ездить только домой и на работу, а по магазинам только с Аней или только она без него.
Аня выслушала извинения, и ей даже показалось, что Николай все произошедшее с ней прочувствовал, что в нем что-то изменилось. Она не сразу, но простила его. Ей, слабой, напуганной, обруганной, нужно было сильное плечо, и это, конечно же, приблизило ее прощение.
Через неделю Аня снова вернулась к Николаю.
Он действительно вел себя иначе, он теперь озвучивал все мысли и желания. Иногда у Ани получалось отговорить его от покупки рубашки, дрели, набора стаканов. Если Аня видела, что уговоры сыпятся, ударяясь о стену, она позволяла купить вещь, просто соглашалась: «Да, ты прав, можно взять». Николай покупал вещь и – слава всему волшебному – просто привозил домой, Аня оставалась пустой.
Аня даже научилась различать разные векторы николаевских манипуляций.
«Вот пригласишь подруг, они потом будут говорить, какой у нас маленький телик», – говорил Николай между делом в магазине бытовой техники, приходилось идти с ним туда, когда он звал «просто посмотреть».
«Тебе после всего, работы и этого самого, надо хорошо отдохнуть», – включал он якобы заботу о любимой девушке и выбирал парный поход в спа-салон по акции.
«Вот потеплеет, поедем к твоим, надо будет на даче помочь. Может, походим в спортзал или купим тренажер, есть скидки», – так звучала забота не только об Ане, но уже о ее родителях.
И все же – Аня поймала себя на том, что после второго изъятия боится вместе с Николаем проходить мимо магазинов, сжимается, когда он смотрит каталоги или на экране его телефона всплывает реклама.
Аня замечала сумасшедший рост цен и винила себя иногда: может, стоило родить предметы? Всё не покупать. Пила была маленькой, стул дорогим. Но стоило представить, как новорожденный стул, липкий от ее же крови, кладут Ане на грудь, вина отступала.
А еще Аня стала бояться близости. Долго вовсе отказывалась, потом стала соглашаться, но только с презервативом, объясняла защитой от послеоперационного риска инфекций, а на самом деле теперь уже боялась любой беременности.
Сначала нужно было последить за Николаем, если что – настроить лечиться. Нет, сначала нужно было самой определиться: нужны ли Ане эти отношения, роль понимающей и всетерпящей.
Росло напряжение изнутри, росло снаружи: Ане в тот период казалось, что все люди сделались и мрачнее, и резче. Все той осенью вокруг стали какие-то напружиненные. Было страшно ходить вечерами. А Николай как раз все ездил с клиентами допоздна на просмотры.
Аня часто вспоминала свой первый весенний поход к врачу, скользкую землю и ощущение скользкого страха. Словно тогда действительно разошлись бетонные плиты и Аня с тех самых пор падает куда-то вниз, вместе с лавочками и урнами, и дурацкая маленькая пила все-таки что-то ей внутри подпилила, просто надломилось оно только теперь.
Все дорожало. Но ярче всего той осенью запомнились невозможные цены на яйца. Все говорили разное: птичий грипп, падающий рубль, дефицит кормов и медикаментов, но люди не разбирались – сметали с магазинных полок скрипучие упаковки и за сто, и за двести рублей. Ценники менялись каждый день.
Народ смекнул: что-то не то – и принялся скупать в огромных количествах и сахар, и соль, и, конечно же, гречку. Супермаркеты ввели ограничения на продажу круп, растительного масла и сахара в одни руки. Новостные выпуски показывали, как люди дерутся за пачки и упаковки.
Ане казалось, что все это где-то далеко, не у них, на окраинах, но однажды вечером зашла в магазин и увидела пустую полку над яичными ценниками. Майонез стоял, мягкий сыр стоял, а между ними лежала непривычная пустота.
Именно в этот момент Аня почувствовала приступ гнева, а затем холодного ужаса: вдруг сейчас нападут, обвинят, что забрала последнее, хотя Ане ничего не досталось, и тут же – острый спазм в животе. Аня согнулась, погладила живот, осторожно втягивая воздух, отдышавшись, пошла к выходу и больше не оглядывалась на полки.
А вскоре – знакомые симптомы. Аня уже нафантазировала внутри живота килограммовую пачку гречки, нервно посмеялась: гречку точно надо рожать, припрятать на черный день. Если Николай тайно от нее где-то по скидке прикупил яиц или сахару, то Аня его, так и быть, в этот раз простит.
Но анализы показали стеклопластик, сталь и различные сплавы.
Николай горячо клялся, мол, ничего не брал – некогда. Аня посчитала справедливым взять его карточку для оплаты услуг в частной клинике, в бюджетную решила больше ни ногой.
Пока ехала, злилась – все, это последняя капля, надо что-то делать, надо рвать. Наверное, думала Аня, Николаю кажется, что с большими деньгами все просто, все обратимо – купил, убрал, купил, вырезал. Но между его простыми банковскими операциями Аня проходила операцию настоящую, мучилась и страдала.
УЗИ в клинике делала милая молодая девушка в розовом халатике. С приятной улыбкой, ласково и спокойно она объяснила Ане, где у пятна на экране аппарата виднеется ствол, рукоятка или пока еще короткий приклад, а где уже явно «торчит спусковой крючочек».
– Нужно будет получить на него разрешение, – проворковала девушка. – Я напишу вам адрес и телефон. И теперь обязательно нужно встать на учет.
Аня смотрела в экран. Ужас, разошедшийся внутри Ани холодной волной, видимо, отразился на ее лице.
– Вы не переживайте, вдруг окажется простой зажигалкой. – Девушка улыбнулась шире и, сложив пальцы, изобразила выстрел из указательного. – Чик-чик!
Мне нужно сейчас же убрать это…
А убрать нельзя.
Что значит «нельзя»?
Новый закон, вы что, пока наладят импортозамещение, все предметы предписано сохранять…
Сколько нужно денег?
Нисколько, нельзя, простите-поймите.
Аня вышла в мокрый октябрь, остановилась на крыльце и ясно поняла – в своем падении достигла дна, вот оно, бетонное, под подошвами осенних грязных ботинок.
Противоестественные материнские чувства заставляли прислушиваться к шевелениям внутри. Да, Аня чувствовала его каждый