– Все для дочи, понимаешь. – Юрец заговорил тише: – Язык китайский сейчас учит. Платья все у нее. Туфельки-муфельки, книжки все, вся сладкая дрянь. Но это ладно, пройдет. А знания, квартира, дом – все останется. Папка все обеспечил. Читает у меня все подряд. Душа ребенка – эстетка, дети не читают ерунды!
Мишка посмотрел сонно, опять попросил поесть. Юрец смотрел, как Денис его кормит, что-то разглядывал на детском лице, задумчиво тер лоб, двигая пальцами между складок.
Потом догадался:
– Будешь укладывать после еды? Ладно, укладывай, я пойду с соседями пообщаюсь.
И он ушел в правое купе. Неясно было, знает ли он того, второго с такой же робой, или пошел знакомиться.
Мишка попросил чай, долго мешал его, стуча ложкой по стеклу, мешал вяло, но на предложение лечь спать отнекивался и бодро качал головой.
За стенкой зазвучал громкий мужской разговор. Юрец снова увлекся и прибавил громкости, парень не отставал, слышалось не всё, но отдельные фразы – часто.
«Говорит, чё ты делаешь, пашешь как конь, инфарктнешь и все».
«Рука сгибается на девяносто градусов, комиссия сказала окей, сеялку держать можешь».
«А в радио такие передачи: то ли мертвые заговорили, то ли из газет повырезали».
«Он валенок такой, просто чепчик, ничё не понимает».
Мужской смех возникал резко и каждый раз пугал.
Денис объяснил Мише, что рано утром они уже приедут в город и хорошо бы поспать, уговорил его умыться, а затем просто пока полежать под одеялом.
За стенкой тон разговора поменялся, голоса начали спорить, женщина вмешивалась в разговор и просила говорить потише, потом замолчать, потом заткнуться.
Голоса продолжали набирать звук. Потом женщина сказала, что пойдет к начальнику поезда и соврет ему, что мужики в вагоне делают то, чего они не делали.
– Ты дура, нет? – возмутился Юрец на ее угрозу. – Вон моя роба висит!
Денис подвинул подушку Миши к стене, чтобы ее согнутый угол чуть глушил громкие звуки, но это было глупым, автоматическим действием.
Минута – и послышалась возня, следом драка. Стуки перемежались надрывными возгласами, резкими, рваными порциями выдавленного со звуком воздуха, без фраз и оскорблений. Было неясно, кто участвует и что делает, слышались и мужчины, и женщина.
Тела толкались, вот слышно – об стол, о полки, друг о друга, глухо прилетело в стенку. Денис не бросился разнимать и вмешиваться, только ниже склонился над Мишей, привалился плечом к стене – так, чтобы его ладони оберегали тело сына по бокам.
Лицо Миши сделалось расслабленным и безмятежным, будто разрастающийся шум выдавил Мишу из реальности в сон. Темнее сделались синие венки-корешки под тонкой кожицей на лбу, ресницы будто удлинились, потонули в тенях под веками. Чем страшнее бушевали за стенкой чужие звуки, тем глубже Миша прятался во сне.
Денису ничего не было нужно, кроме Мишиного спокойного сна. Он примостил подушку так, чтобы, сидя, утонуть в ней лбом, и тоже, будто ничего не слыша, заснул.
Выходили из поезда рано утром. Юрий спал, клокочуще храпя, но, если бы снова подал Денису руку, тот на прощание снова бы ее пожал.
Спустившись на перрон, Денис почувствовал волну ужаса: а вдруг в его подошве застряло сухое семечко, зацепилось, запряталось и теперь вот вывалилось на снег? Денис похрустел ботинками на месте, оглядывая свежезапорошенный синий перрон в желтом свете фонаря. Не рыть же теперь весь снег под ногами. Да он бы и порыл, но Мише было холодно и Миша тянул вперед.
Быть камнем
Казалось, что уазик стоит на месте, просто плотный горячий ветер трубой лезет в окно. Август шпарил все пятьдесят, трудная жара. До села – три часа дороги, а если бы в другую сторону, то через час – Каспий.
В окружении того села бывшие и действующие военные городки, добраться до него – сродни подвигу. Хорошо, что Яна не за рулем, за ним – Саныч, можно впасть в сонное ожидание. Жара. Горячий воздух заклеивает ноздри, не вздохнуть.
Когда нормальное покрытие кончилось, машина начала прыгать на кочках и наконец поверилось, что они куда-то двигаются и все это не навсегда, пропало ощущение липкого сна.
У Яны всегда наличествовала готовность ко всему, не так сложно будет снять деревенскую процессию похорон, не сложнее, чем до нее доехать.
На школьное детство Яны выпал дефолт, тогда рубль рухнул, а родители месяцами не получали зарплату. Может, поэтому научилась не жаловаться. А сколько всего еще было потом! И Яна всегда как-то держалась, без фатализма, без панических закупок туалетной бумаги и гречки.
Просто знала, что она – камень.
Это понимание про себя пришло очень рано, Яна чувствовала, что какая-то не такая: все дети в детсадовской группе, в классе – просто дети, а она твердый невозмутимый камешек. Старалась выпрашивать у родителей одежду серую, черную, крапчатую, это было непросто, поди найди среди детского что-нибудь не мультяшное.
Тогда же, в детстве, Яниным любимым занятием перед сном стало представление себя камнем в каком-нибудь приятном месте.
Например, на берегу тихой, задумчивой протоки Царев, на востоке, там, где Волга распадается на рукава, где бывали с отцом давным-давно. Берега у протоки низкие, топкие, все в камыше, и камыш шелестит даже тогда, когда нет ветра. В камышах прячутся утки, изредка вспархивают с шумом, и тогда по зеленой воде идут круги, смешиваясь с ленивым течением. Под палящим солнцем вода в Цареве прогревается до самого дна и рыба в ней копошится сонно, словно тоже изнемогает от солнца.
Или пусть камень не на берегу, пусть Яна лежит на теплом дне и видит над собой сидящих в плоскодонках рыбаков, те курят, глядя вдаль, а за поворотом протоки сливаются вода и небо в дрожащем мареве… Иногда таких представлений было достаточно для того, чтобы забыть день, успокоиться и заснуть.
Теперь это самоощущение было важной частью Яны. Теперь в машине она вспомнила его, сжала горячие влажные кулаки и снова сказала себе, что со всем справится.
Уазик несся по желтой степи, воздух над асфальтом тек волнами. Окружающее казалось выцветшим в фильтре «сепия» до общей желтизны: дома, земля, небо.
К обеду заехали в село, пришлось потереть щеки, глаза, выделить из общего марева конкретные объекты. Проехали магазин свежей рыбы, универсальный магазин «Березка», рекламный щит на центральной площади с красной надписью: «Богатым можешь ты не быть, но сохранить село обязан!» Перед большим ДК, торчащим посреди дикого поля, зачем-то стояли ряд железных столбиков, крашенных в белый-синий-красный, и пропускная вертушка. Над вертушкой Яна прочла: «Доро пожаловать», без «бэ». За ней на высокой синей тумбе стоял серебряный Киров.
А кроме магазинов и ДК – только выгоревшие под солнцем доски домов.
В администрации рядом с ДК предложили чай, горячий посреди горячего воздуха, Яна с Санычем отказались, попили прихваченной с собой воды, хотя бы теплой. Настроили фотоаппарат, приготовили диктофон. Вокруг все торопилось, мелькало, ничего было не спросить.
– Пойдемте, – позвали приезжих на улицу. В окне виднелось: уже медленно сходятся люди.
Песчаная блестящая земля под ногами пылила. Яна хрустнула камушками, наступив кроссовкой, и облачилась в то самое состояние: ей всегда казалось, что в каменном образе у нее крепнут мышцы, твердеют кости, точно у киношного супергероя, и после – спазм страха отпускает сердце: уже не так тошно и не так горячо внутри. Иногда представлять себя камнем было просто приятно, но иногда без этой второй личины Яне просто было не выжить.
Пошли с Санычем по деревне за людьми. Он стал щелкать все эти черные платки, мрачные юбки в горох, траурные блузки, футболки, майки, кто что нашел. Пошли.
Большинство домов в селе казались заброшенными. Рядом со многими деревянными постройками стояли глиняные домики-кухни, где-то дома развалились или просели, а эти кухни еще стояли, потрескавшиеся, запыленные. Местные сказали, что заброшенные дома иногда покупают любители рыбной ловли, чтобы приехать и жить весь сезон. Правда, рыбалка чего-то все хуже и хуже, не ловится рыба, все, кошкиндох! Яна